— Говорить, что два происшествия с Петром и Павлом взаимосвязаны, думаю, не нужно, — Антон Михайлович тяжело вздохнул. — Но оба эти происшествия я бы посчитал не нападением на наш род, а демонстрацией таковой возможности.

Константин Михайлович заинтересованно вскинул глаза и с одобрением в голосе проговорил: — Аргументируй.

— Снайпер, стрелявший в Павла, находился от него на расстоянии немногим более семисот метров, — начал излагать доводы Антон Михайлович. — При стрельбе он ранил Пашу в ухо. Я считаю, что при желании или в случае получения такого задания, снайпер бы с первого выстрела Павла убил. И стрелку бы не потребовалось находиться на близком расстоянии — такой выстрел даже не высококлассный, а просто хороший снайпер легко сделает и за полтора километра. И сам окажется в менее опасной зоне, и эвакуироваться будет проще. Снайпер приблизился к Паше именно потому, что нужно было провести демонстрационный выстрел, чтобы показать нам возможности неизвестных врагов.

Перевернув листок, от руки заполненный мелким убористым почерком, Антон Михайлович продолжил: — Второй случай, с автомобилем Петра. Патрубок был надпилен достаточно глубоко по кругу, чтобы его порвало давлением масла сразу же, как машина выедет из гаража. Соответственно, расчёт был на низкую скорость и на то, что пострадать, серьёзно во всяком случае, наш курсант не сможет. Так что и этот случай я бы тоже расценил как демонстрацию. Захоти наши враги причинить ущерб Павлу — они бы заложили взрывчатку, которая бы сработала, как только машина тронется. Или сделали бы пропил не таким глубоким, чтобы патрубок лопнул, когда машина помчится на высокой скорости. Вот, собственно, и все доводы.

— Хорошо, аргументация принимается, — Константин Михайлович по-прежнему пребывал в задумчивости. — А выводы? И главный из них: кто посмел? Кто набрался такой наглости что решился покуситься на Романовых?

— Здесь сложнее, — развёл руками Антон Михайлович. — Первый вариант, который просится сам: Первозванов узнал каким-то образом про наши интриги в отношении него и решил нас предупредить о возможности ответки.

— Вот же деревенский выскочка! — возмутился Михаил Михайлович.– Думаешь, у него хватило наглости замыслить такое в отношении нашего рода?

— Вероятность есть, но я склонен считать, что в этот раз он не причём, — Антон Михайлович слегка приподнял губы в улыбке. — У него стиль гораздо более жёсткий. Он бы не стал делать «намёки» нам через младшее поколение, так как изначально ясно, что наши курсанты ему ничего плохого не сделали, и даже вроде как с ним дружны; и не в его правилах отыгрываться на невиновных. Он бы сразу организовал акцию против старших членов рода. Или бы тупо приехал разбираться сам.

— Он же в армии, со снайперской винтовкой бегает, — недоверчиво протянул Михаил Михайлович.

— Да, — легко согласился Антон. — Но я речь веду не о возможностях, а о потенциале. Не его это стиль, он подобных чистоплюйских намёков ещё не освоил. И служба безопасности, которую формируют в его холдинге, пока не имеет опыта для организации подобных операций. А вот, например, князь Окинов или Анохин, а может Воронцов, такими возможностями и опытом располагают.

— Думаешь, они? Или кто-то другой из княжеских покровителей Первозванова? — задумчиво протянул Михаил Михайлович.

— Не знаю. Но возможности у них есть. И у других князей-друзей Первозванова тоже. И тут действия вполне логичные для тех, кто с нами по мощи несопоставимо слабее и на конфликт идти не хочет: просто предупредили, в надежде, что мы на обострение не пойдём.

— А ты не допускаешь, что это сам государь-император таким образом мог высказать нам неодобрение участием в призыве Первозванова в армию и подозрения, что по нашей милости он в морскую пехоту попал? — повертев в руках чашку с кофе, задал следующий вопрос Константин Михайлович.

— Полагаю, что нет, — Антон Михайлович потянулся к турке, налил из неё кофе, отглотнул. — Не стиль это государя. При слабом недовольстве он бы высказал всё в глаза, при сильном — проорался. А если бы решил, что нужно серьёзно наказать — то сразу бы перешёл к решительным действиям и с помощью тайной канцелярии мы бы в нелепых происшествиях, типа упавшей с крыши сосульки или сбития на переходном переходе уже бы пацанов потеряли. Вы же его способ решения проблем знаете — готовится основательно, а потом бьёт один раз, но наверняка. У него предупреждений, как здесь — не бывает. Но в целом, поскольку у нас все версии сводятся к тому, что и выстрел в Павла, и диверсия с машиной Петра — это противодействие нашей операции «Дублёр», я бы поставил нашу операцию на паузу, от греха подальше. А мы пока постараемся разобраться поподробнее в произошедшем и поищем зацепки.

Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты.

Не думал, что парадная форма и кортик пригодятся мне так быстро: День армии в конце февраля — традиционный праздник, предусматривающий именно парадную форму. Вообще, праздник в армии — это не про шарики и поздравления, не про фейерверки и застолья: высшим обозначением торжественности и значимости праздника в любом полку является вынос главной святыни — Боевого Знамени.

Матросы моего взвода, среди которых есть и недавно призванные, во все глаза смотрят на меня, одетого в «парадку»: так-то я всегда хожу в обычной полевой пиксельке, как и все в полку. Взвод давно воспринимает меня как неотъемлемую часть «военного пейзажа»: бегает какой-то ошалелый «олень» в моём лице, постоянно гнобит, заставляя носить бревно и прочие тяжести, окапываться и высчитывать поправки при снайперской стрельбе, орёт периодически. А тут, на тебе: в «золотом» поясе, чёрном берете, с аксельбантом. Герой России, ордена «Мужик» и Красной Звезды, знак штурмовика. Знать, они, конечно, о моих наградах, знали: но за повседневными заботами и «расписанием» любая информация замыливалась, вытесняемая двумя неистребимыми потребностями морского пехотинца: в еде и сне.

Начинается церемония награждения; я знаю, что и у меня будет «выход» из строя — командование заранее предупредило всех награждаемых, что они обязаны быть в строю. Услышав свою фамилию, марширую к группе командования, стоящей напротив нас, докладываю. Командир батальона зачитывает указы; заместитель командира полка вешает мне на грудь орден Мужества; из текста указа понимаю, что это за захват трёх опорных пунктов. Следом получаю медаль «За отвагу» за разгром колонны на понтоне. Одновременно мне вручается знак о полученных ранениях — военные медики там вообще какую-то дичь насчитали, под десяток ранений, но на полученной шильде зафиксировано два «тяжёлых» и одно «лёгкое» ранение, и состоит она из двух золотистых, и одного бордово-красного галунов. Уже вернувшись в строй, меняю себе и шильдик на знаке «Штурм» — на нём теперь цифра «четырнадцать».

После офицеров проводится церемония вручения наград сержантам; точнее, сержантами они становятся в процессе: выходящие из строя мои командиры отделений получают не только медали, но и погоны с тремя «лычками». Затем наступает очередь солдат… Награждают в полку много — я после январских боёв попал под «первую раздачу», а сейчас вручают тем, чьи представления на ордена и медали направлялись позже. Многие молодые контрактники и матросы получают свои первые медали и знаки штурмовиков. Когда возвращаются в строй, вижу, насколько они взволнованы: глаза горят, удивлённо-радостно трогают медали руками, чтобы ощутить их тяжесть и холод; лица разглаженные и одухотворённые.

С праздничного обеда возвращаемся в казарму — начинаю готовить застолье: матросы получили награды, так как это традиция и отменить её невозможно, то надо возглавить процесс. Беру несколько матросов, веду их на склад: молодой прапорщик смотрит на меня влюблёнными глазами и тушёнки выдаёт в два раза больше положенного.

Выйдя, матросы радостно покрякивают: — Приятная такая тяжесть в руках, не зря мы с отягощениями и брёвнами бегали!