— Рота, к бою! — проорал рядом курсовой офицер и Павел Иванович послушно, как и все курсанты, по привычке резво прыгнул в кювет рядом с дорогой: — Какое «К бою!»? — подумал он. — Мы же автоматы сдали после стрельб; мы чем — палками будем отбиваться? Так их ещё под снегом найти надо — до леса по сугробам минут десять бежать…

Но стрельба больше не велась. Минут через пять лежания в снегу, ротный переговорил с кем-то по телефону и дал команду строиться и продолжать движение к станции. Ухо Павлу Романову закрыли искусственной кожей и перемотали бинтом.

Как выявила следственная группа, легко обнаружившая место стрельбы, неизвестный снайпер произвёл один выстрел из винтовки. Сразу после этого он запрыгнул на квадроцикл и на высокой скорости поехал в сторону МКАД-2, не доезжая до которой поджёг квадроцикл и винтовку и пересел в неизвестный автомобиль, выехавший на МКАД и потерявшийся в общем потоке. Единственное, что смогли установить следователи — преступник был обут в стандартные армейские берцы сорок четвёртого размера.

Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты. Госпиталь.

— Морпехи, просыпаемся, умываемся! Через полчаса завтрак, — слышу сквозь закрытую дверь моей палаты. Я в госпитале, куда меня привезли ночью сразу же с опорного пункта, даже в роту к себе не попал; просто винтовку и автомат приняли по описи и отправили «на лечение». Что у меня нужно лечить, не понятно. Так-то я здоров, гораздо здоровее тех трёх десятков поляков, что были моими «оппонентами» на опорных пунктах. Да и в целом самочувствие очень хорошее, а после ночной встречи с нашими ребятами — вообще отличное.

Но принимавший врач коротко отрезал: — Порядок такой!

Ему виднее, майор как-никак. И на петлицах у него змея в рюмку заглядывает. А может она там что-то охраняет и зорко следит, чтобы никто не покусился на жидкую ценность.

Так что умываюсь, заправляю кровать.

Открывается дверь, матрос завозит тележку, накрытую большим полотенцем. Радуюсь — судя по всему, паёк здесь серьёзный! Оказалось — это на всех больных, а не мне одному. Каждому находящемуся на излечении маленькая тарелка с манкой и компот. С недоумением рассматриваю эту «икру заморскую, кабачковую», и не успеваю поднять голову на матроса, чтобы задать ему вопросы по поводу завтрака, как он заговорщицки, с отчётливым белорусским акцентом, произносит: — Это для отчётности надо, пАрАдок такой, что кормёжка согласно медицинских трЭбований. Мы втихушку нормальный завтрак готовим, там тушёнка с картохой жареной. Сейчас врачи уйдут на выписку выздоравливающих и сразу будем разносить, насыплем сколько душа пожелает.

Удовлетворённо кивнув, двумя взмахами ложки выгреб кашу, запил компотом… Интересно, это во всех госпиталях и больницах кормят так — манкой? Ноги же протянешь с такой еды. Вроде, у Евича котлеты давали с макаронами? Там ведь тоже военный госпиталь.

Матросы-санитары не обманули, в самом деле в скором времени притащив армейский котелок, наполовину загруженный рагу.

Едва успел доесть, как в дверь раздался стук. На всякий случай ставлю котелок в тумбочку, говорю: — Да!

Дверь приоткрывается. В неё показывается ухо Композитора, потом остальная часть головы, а потом просачивается и весь Гриша Новиков. Он не один, за его спиной слышу недовольный голос Спартанца: — Ёшки-картошки, клешнями шевели, ползёшь как сухопутный! Реально картофаном пахнет. Я же говорил: иди на запах еды, не ошибёшься!

Композитор и Спартанец одеты в повседневную пиксельку, вместе с ними вваливается ещё несколько человек, половина из которых, как и я — в халатах. Меня тут же начинают тискать, похлопывать по плечам, и слегка ударять кулаком в бок. Со всех сторон слышится: — Я же говорил, что Судью так просто не возьмёшь; а нас понемногу выписывают, и сегодня два человека на выписку пошли; Танкиста жаль, классный был взводный, настоящий батя; нам ночью в роту позвонили, сказали, что ты поступил.

Минут через десять беседу прерывают санитары: врачи начинают обход.

Все испаряются, а я проветриваю комнату, широко открыв окно — ещё не хватало спалиться с запахом тушёнки и дальше голодать на одной манке и компоте. Трое военных врачей, проводивших обход в халатах, накинутых поверх формы, даже если что-то и заподозрили, виду не подали. После нескольких вопросов, заданных мне, они вынесли вердикт: — Без анализов и рентгена непонятно.

Всё трое согласно покивали головами этой мудрой мысли и продолжили консилиум: — После этого необходимо будет пройти обследование у врачей и получить заключения специалистов. И тогда уже можно будет судить, насколько нездоров больной.

Так что дружно пишут на маленьких листках корявой латиницей кривые строчки. Один из врачей собирает листки и довольно потирает руки: — Ну что, большой? Вперёд, на анализы!

Отвечаю: — Я готов! — И тут же задаю вопрос: — А куда идти?

Врач удивлённо смотрит на меня: — Больной, не занимайтесь самолечением. Какой идти — ехать!

Двое матросов завозят каталку, перемещаюсь на неё…

Закончили как раз к обеду. В палату я вернулся проанализированным, отрентгененным, отмониторенным, отфибриллированным, и заляпанным большими пластинами искусственной кожи: на каждое место ранения, уже заросшее свежей розовой кожей, мне надёжно прикрутили бинтами и лейкопластырем такой же пласт искусственной сверху. Мешали только несколько слоёв бинтов на голове; но тут уж деться было некуда — хирург ловко зашил мне порванное ухо, но зафиксировал его специальной накладкой и для надёжности закрыл бинтами.

После ужина ко мне заглянул матрос: — Внизу посетители ждут, спуститесь.

Видя вопрос в моих глазах, продолжил: — Дежурный офицер в коридоре сидит, не пройти. И если передача какая будет, то тоже нельзя. Нас позовите, пронесём.

Спускаюсь. В фойе половина нашего взвода. Первым на мою забинтованную голову отреагировал, как обычно, Спартанец: — Замуровали, демоны, Судью.

Матросы смеются, немного тушуются — я всё-таки замок и сержант; там, за ленточкой, правила другие — все равны, и насколько я здесь и сейчас готов признавать их равенство, непонятно; так что шагаю к ним навстречу, распахиваю объятия: — Как же рад вас всех видеть, братухи!

Полчаса трёпа ни о чем, точнее — сразу обо всём. Перед уходом мне протягивают два больших пакета с котлетами: — Это тебе подарок от женщин гарнизона.

Вспоминаю, что надо как-то пронести котлеты мимо дежурного офицера, вылавливаю пробегающего санитара-матроса и он тут же отвечает: — Схема отработана. Сейчас организую.

Через пять минут спускаются два матроса в халатах и с автоклавами. Медицинские инструменты они с грохотом ссыпают в один автоклав, а во второй бережно укладывают котлеты: — Минут через десять занесём в палату, — бодро рапортуют они.

Поделился потом с ними котлетами, и с другими санитарами тоже.

На третий день моё ничегонеделанье прервалось: когда я по вызову спустился в фойе, меня ожидали двое гражданских. Видя моё недоумение, один из них представился: — Я инженер с завода снайперских винтовок Чекалина. Со мной слесарь. Прибыли провести тонкую настройку Вашей винтовки для более точной стрельбы.

Пожимаю плечами: — К винтовке претензий нет. Роза стреляет изумительно.

— Спасибо, — улыбается инженер. — Мы привезли новый прицел, кое-какой обвес модернизированный, стволом немного займёмся, плюс под фигуру и длину рук её подгоним. Обычно такие процедуры позволяют улучшить кучность в четыре раза при стрельбе на два километра.

У меня от радости аж в зобу дыханье спёрло: — Что от меня надо? Я на всё согласный!

Инженер и слесарь дружно рассмеялись: — Наш человек!

И потащили меня на измерения длины рук, пальцев, сгибов-разгибов… и прочих антропоморфных параметров.

А через три дня произошло ещё одно событие, начавшееся с утреннего переполоха. Едва я позавтракал, как в комнату влетел санитар, державший новый больничный халат на вытянутых руках. С криком: — Срочно переодевайся, генерал едет! Из штаба! Зам этого, который, тот самый! И дуй в комнату отдыха, там жди!