Так и промучился от безделья весь день, набивая патроны в магазины и уничтожая запасы тушёнки.

Организм поставленную для него задачу разбудить меня в три утра выполнил в срок. Просыпаюсь, умываюсь. Зарядка будет на ходу: предстоит марш-бросок до соседнего опорного пункта. За полчаса преодолел расстояние, благо, инфракрасные очки на шлеме дают вполне пригодную картинку для передвижения. На подходе убедился, что единственный часовой мирно спит в окопе. Он и стал первым на этом опорнике, уснувшем навсегда. В одном блиндаже было пять поляков, в другом — девять. И не похоже, что здесь есть офицер; то-то они дрыхнут все. Никой службы! С пятью я разделался быстро, они и проснуться не успели. Большой блиндаж вначале хотел забросать гранатами, но подумал, что хоронить их потом лучше целыми, так что обошелся по стандартной схеме — ножом.

Сразу делаю осмотр на предмет интересного вооружения — вот то, что нужно: «Джевелины». Я-то думал, за ними придётся возвращаться на мой опорник, а сюда их тоже завезли.

Захожу в очередное помещение и замираю. На полу лежат два тела. Морпехи. Разодранные тельняшки. На груди и лбу вырезаны звезды, уши и носы отрезаны, глаза выколоты. Видимо, раненые, захваченные в последнем бою за опорник, когда наши были вынуждены отступить. Не в силах сдержать позывы, выскакиваю из блиндажа и освобождаю желудок. Сажусь неподалёку, чтобы отдышаться: как же так? Да, мы враги и воюем. Но человеческий облик терять нельзя. Глумиться над раненым… Что могли знать рядовые матросы и за что им эти пытки?

Мой долг полякам, уменьшившийся за последний день, резко пошёл в гору. Осматриваю территорию рядом с траншеей — вот подходящая воронка. Выношу матросов, укладываю лицом к востоку, накрываю простынёй и засыпаю землёй, застыв, читаю молитву: — … А имена их, Господи, ты знаешь… И прости им грехи вольные и невольные, и даруй жизнь вечную в Царствии небесном, ибо нет большего самопожертвования, чем отдать жизнь за други своя *. И помилуй, нас, Господи, грешных.

Гружу на себя два тубуса и начинаю движение к реке: дар у меня накопился, и я отчётливо вижу, что километрах в трёх с половиной кучкуются люди. По привычке придерживаюсь кустов, хотя ночью, да ещё и в антиинфракрасной накидке, вряд ли меня кто заметит. До рассвета успел определиться с местом временного базирования, точнее даже двумя.

В предрассветной дымке наблюдаю, что, как и всегда у военных, бардак на противоположном берегу постепенно становится организованным бардаком и начинает формироваться некое подобие колонны: впереди ставят две машины боевого охранения, дальше несколько военных грузовиков с дополнительной обрешёткой и слоем тонкой проволоки. Ждут чего-то. Ага, вот: натужно урча, появляются автоцистерны. Понятно: нефть — это кровь войны. Колонна готова, начинает движение. Жаль, «нефтянка» в хвосте колонны, а не вначале, можно бы было повеселиться. А так — стреляю «Джевелином» в первую машину боевого охранения, сразу же прыгаю в сторону густых зарослей тростника. Есть попадание! Выстрел пришёлся в заднюю часть корпуса бронемашины, и она не только получила пробоину и загорелась, её ещё и немного снесло в сторону. Пора перемещаться — поляки явно видели, где начинался огненный след от ракеты и сейчас сюда начнёт лететь всё, что есть на том берегу. Отбежать успел метров на двести, прежде чем ухнула первая мина. Пробегаю оставшиеся двести метров до второй своей позиции. Определяюсь с диспозицией; хорошую панику удалось организовать: солдаты из грузовиков повыпрыгивали и рванули на безопасный «польский» берег, суетясь и толкая друг друга, так что некоторые попадали с узкого понтона и барахтались в воде. Хотя, по мне: чего паниковать? Уничтожена одна машина; десантируйтесь вперёд и вступайте в бой. Жаль, что у меня всего один «Джевелин» остался. Было бы у меня четыре руки, принёс бы с собой четыре и веселья сейчас было бы в два раза больше. Выпускаю вторую ракету по скоплению автоцистерн, вытянувшихся на берегу. Делаю рывок в камыши и скрываюсь в них ещё до того, как раздался взрыв. Бегу по берегу, периодически под ногами чавкает грязь, но выше подниматься нельзя — как только выйду из зоны камыша, меня могут заметить. Наконец добираюсь до группки кустов и деревьев, которую заприметил, когда ещё выдвигался. Осматриваю место попадания: «грохнула» цистерна здорово, распугав всех вокруг. Ещё у двух ближайших машин загорелись колёса и огонь пляшет по бочкам, значит и они скоро взлетят на воздух. Тушением или эвакуацией техники никто не занимается: все повыпрыгивали и дружно разбегаются самостоятельно; скорости вот только у них гораздо ниже, чем моя. Не тренированные. В такой ситуации сам Бог велел ещё списать должки: цепляю на автомат магазин с зажигательными пулями и одиночными выстрелами начинаю бить по технике: расстояние около километра, даже целиться особенно не нужно — цистерна, она большая, в неё не промахнёшься. После автозаправщиков расстреливаю оставшиеся без присмотра грузовые машины, стоящие на понтоне. Густой дым плывёт над рекой, что мне на руку: можно возвращаться, не боясь, что меня заметят. Ну, про дроны, конечно, не забываем.

Близ Чернигова. Временный казарменный городок полка морской пехоты.

Командир морской пехоты генерал-лейтенант Юлиан Денисевич не мог не позвонить своему старинному сослуживцу полковнику Осипову с рассказом о прошедшем совещании. Причём, Юлиан Николаевич был уверен, что сегодня во всей армии сверху вниз идут звонки, в которых до «облечённых доверием высшего руководства» доносится суть нового «дуновения из Кремля».

— Во, как! — восторженно продолжал генерал. — А самое интересное началось, когда государь пригласил с совещания на кофе. Там он сразу закрыл все вопросы по Ване Ушакову: «Героя», говорит император, «я ему не дам. А вот орден Ушакова первой степени вполне заслужил. Героя, говорит, дам, когда Варшаву возьмёт. Ну или что-нибудь другое».

— Зря, зря, государь так неосторожно высказался, — рассмеялся в ответ Яков Янович. — Ваня ведь реально через две недели может Варшаву взять — загонит свой полк в недействующий газопровод, и уже утром будет в Варшаве, захватив весь город без единого выстрела. А начнёт на него государь орать, сделает удивлённо-тупое лицо, у морпехов вообще на удивление хорошо такие лица получаются: типа, задача же была поставлена. И придётся императору давать ему героя.

— Кстати, насчёт героев, — полковник Осипов сменил тон на серьёзный. — Я там представление послал на пятерых морпехов, четверо посмертно, пятый ногу потерял, но из боя не вышел, а один вместо погибшего офицера обороной руководил, танк подбил и остатки взвода из окружения вывел, и сам погиб, раненых защищая. Подпиши, продвинь.

— Не много? Сразу пятеро? — протянул генерал. — Хотя, думаю, после таких лестных слов императора о морской пехоте, в генштабе можно и больше протолкнуть.

— Подам, есть кандидаты. И, кстати, в поддержку наших наградных листов: мои компьютерщики впечатлились сражением с дронами одного представленного на героя и соорудили небольшой клип. Я тебе его вышлю, может, стоит на телевидение продвинуть?

— Вышли, — легко согласился Юлиан Николаевич. — Глянем. Там последнее слово за цензурой.

— В заключение, Яков, — Денисевич вновь вернулся к основной теме беседы. — В целом император сказал, что эпоха политического терпения подходит к концу. И если поляки не поймут с первого раза, придётся повторить. Плюс финнам и румынам подготовим подобные акции — чтобы знали, чем конкретно им грозит предстоящая война. Через год государь обещает тоннель с Сахалином ввести в строй, по тихоокеанскому побережью дороги прокладывают, так что на Японию тоже укорот будет. Плюс «китайский экспресс» вовсю работает.

— Ну, дай Бог… — согласился с радужными планами Осипов.

Москва. Жилой комплекс «Галактика». Дом семьи Губкиных.

На контрольно-пропускном пункте охранник проверил машину, в неё запрыгнул сопровождающий и показал водителю: — Прямо и налево!