Первой туши они достигли всего через несколько минут. Взрослая самка Лохматины лежала на боку, и ее огромное, бочкообразное тело, покрытое бурой шерстью длиной в предплечье, было раздуто газами до такой степени, что кожа на животе натянулась барабаном и поблескивала от влаги. Четыре коротких, массивных ноги с широкими, раздвоенными копытами торчали в разные стороны. Одна из задних конечностей была вывернута в суставе под неестественным углом, явно незапланированным природой. Голова, увенчанная парой толстых, загнутых рогов, была запрокинута назад, обнажая горло, на котором зияла рваная рана шириной в ладонь.

Ард присел рядом и осмотрел рану, стараясь не касаться ткани. Края выглядели неровными, рваными, но не разрезанно-зубчатыми, как остались бы от клыков хищника-одиночки. Скорее разорванными, будто кто-то вцепился в шкуру и тянул, пока та не лопнула. Мышцы под раной и вовсе были выедены до кости. Вот только не аккуратно, как питается хищник, вырывая куски, а хаотично, размазанно, так, будто по плоти прошлись чем-то тупым и широким.

Ардан вспомнил лекции профессора Ковертского в Большом, на которых тот, вооружившись мелом, указкой и бессменными грязными очками, рисовал на доске схемы внутренних органов аномалий. Пищеварительная система Лохматин была устроена сложнее, чем у обычного крупного рогатого скота.

Четырехкамерный желудок, как у коров, но с дополнительным отделом — так называемым «мясным карманом», расположенным между рубцом и сычугом, в котором Лохматина переваривала животную пищу. Именно эта особенность делала их всеядными, способными питаться как травой с корнями, так и мелкими грызунами, птичьими яйцами и даже падалью в голодные зимние месяцы.

Идеально приспособленный житель северных и южных степей.

Ард осторожно обошел тушу и осмотрел брюшную полость. Живот был вскрыт. Он зиял длинным, продольным разрезом от грудины до паха. Внутренности частично были извлечены. Печень, один из «мясных карманов» и большая часть тонкого кишечника валялись рядом и почему-то не были съедены. Просто лежали поодаль от туши. Разбросанные на камнях, расплющенные и разорванные, словно кто-то вытащил их, осмотрел и отбросил за ненадобностью.

Это было совсем неправильно. Хищники не выбрасывают внутренности. Они вообще ничего не выбрасывают. Законы охоты учат съедать все, что только можно разжевать и проглотить. А редкие исключения в виде росомах и некоторых лесных котов не вскрывают брюшную полость вовсе, предпочитая мышечную ткань конечностей и шеи.

Ард перешел ко второй туше, потом к третьей. Раз за разом картина только повторялась. Глотки разорваны, животы вскрыты, внутренности частично извлечены и разбросаны вокруг. На нескольких тушах шкура была содрана с задних ног целыми пластами, обнажая мышцы и сухожилия.

— Интересно…

В какой-то момент Ард заметил на оголенных костях странные отметины. Не царапины от когтей и не следы от зубов, а глубокие, параллельные борозды, как будто по кости прошлись чем-то острым и плоским, вроде стамески или широкого долота.

Постепенно юноша продвигался глубже в ущелье, от туши к туше, и с каждой следующей его тревога лишь усиливалась. Он присаживался на корточки, осматривал раны, нюхал воздух, трогал камни вокруг трупов. Дыхание через повязку давалось тяжело, и через двадцать минут мятный запах пропитки начал выдыхаться, пропуская сладковатую, тяжелую вонь разложения.

На седьмой или восьмой туше Ард нашел то, что искал. Вернее — то, чего надеялся не найти.

Земля вокруг трупа оказалась достаточно мягкой, глинистой, пропитанной кровью и талой водой, чтобы на ней отпечатались следы. Ардан опустился на одно колено и склонился над ними, почти прижавшись носом к глине. Следы выглядели неглубокими, но отчетливыми, и первое, что бросилось в глаза, — их количество. Не пара, не полдюжины, а десятки наложенных друг на друга, перемешанных, создающих месиво из вмятин, покрывавшее землю вокруг их добычи сплошным хаотичным узором.

Ард все еще помнил, как читать следы так, как учили его Эргар и Шали. Глубина вмятины определяла вес охотника или добычи. Расстояние между следами рассказывало о длине шага. Форма отпечатка определяла тип конечности. Направление носка повторяло направление движения. А четкость края выдавала скорость.

И то, что он прочитал, заставило его ненадолго замереть.

Существа являлись двуногими. Не четвероногими, как любой хищник, и не шестилапыми, как некоторые аномалии Северного Парка.

Двуногими.

Они передвигались на двух опорах. Хотя «передвигались» — весьма громкое заявление. Скорее они шаркали. Коротенько, неровно переставляя ноги, будто разучились ходить. Отпечатки ступней были вытянутыми и узкими, без четкого разделения на пальцы, без ярко выраженного свода и той характерной вмятины, которую оставляли пятки.

Так что следы не человеческие, не орочьи, не эльфийские, не звериные и уж точно не следы каких-нибудь дворфов.

Нечто среднее. Нечто, что когда-то, возможно, имело нормальную стопу, но со временем или из-за каких-то иных причин потеряло нормальную форму.

Ардан осторожно, не нажимая, провел пальцем по краю одной из отметин. Глина ощущалась холодной и липкой. В ней, прямо в отпечатке, он заметил тонкие, белесые волокна, похожие на корешки растений, только гораздо тоньше и расположенные слишком уж упорядоченно.

Он поднял голову и посмотрел дальше, вдоль ущелья. Следы уходили на север, в темноту между скалами. Много следов. Очень много. Десятки существ двигались в одном направлении, шаркая по глине и камню, оставляя за собой цепочки уродливых, бесформенных вмятин.

Залесский стоял в нескольких шагах позади и, очевидно, наблюдал за Ардом все это время, не вмешиваясь и не задавая вопросов. Но когда юноша поднялся и их взгляды встретились, начальник охотников уже все знал и сам.

Его живой глаз был прищурен, а на лице, обычно выражавшем столько же эмоций, сколько позволяла себе каменная стена, проступило выражение, которое Ард не ожидал увидеть у такого человека.

Страх.

— Немертвые, — произнес Залесский негромко.

Несколькими часами позднее

На вершине холма явно прибавилось народа. Помимо шестерых магов, включая Арда, и Залесского, сюда позвали еще нескольких охотников, включая девушку с повязкой, прикрывавшей все ниже носа. И, судя по тому, как она говорила и пила из стакана только через трубочку, на то имелась весьма своеобразная, связанная с ее образом жизни, причина.

Вообще, среди охотников редко встречались протезированные люди. Можно было бы предположить, что, учитывая всю опасность, все должно было обстоять в точности наоборот, но — это лишь ошибка обратной логики. Среди охотников действительно имелось самое значительное, после армии, число калек. Вот только никого из них на активной службе не встретишь. Все они уходили в отставку. Исключения составляли лишь такие, как Залесский со своим стеклянным глазом и девушка с отсутствующей частью нижней челюсти.

Ну а встретить пожилого охотника, все еще пребывающего на службе, и вовсе практически невозможно. А если и встретишь, то лучше бежать без оглядки, и неважно — маг это или кто-то еще. Увидеть старика на службе, в которой пенсия в тридцать два считалась запоздалой, — это значит обнаружить перед собой какого-то сказочного монстра.

— Довольно неожиданно, — один из охотников склонился над разложенной на походном столике картой. — Что здесь могут делать низшие немертвые?

— Отличный вопрос, Борс, — прогнусавила девушка. — Просто невероятно подходящий. Слушай, а может еще пообсуждаем, что появилось раньше? Твоя тупость или твоя мамашка?

Борс низко, злым псом, зарычал и повернулся к девушке, но вмешался Залесский.

— Борс, Рита, если вы опять устроите здесь свои брачные игры, я пристрелю вас обоих. Понятно?

— Да, Драб, — нехотя отвернулся в сторону жилистый, сухой, как солонина, охотник.

— Ага, — только и ответила Рита и вернулась к своему напитку.