Перед ними раскинулась северная степь. Бескрайняя, молчаливая, живущая по своим собственным законам, которые не имели отношения к кодексу Империи. Трава, низкая и жёсткая, тянулась во все стороны до самого горизонта. В лунном свете она мерцала серебром застывшего на зиму моря. Холмы перекатывались один за другим. Мягкие и пологие, а между ними, в ложбинах, клубился туман. Такой белый и настолько густой, что походил на пролитое молоко.

Тёмное небо, распахнувшееся над головой широкой дланью. Такое яркое, что от него захватывало дух. Там, в тёмной выси, вновь зажглись тысячи звёзд, которых Ард не видел с тех пор, как покинул Алькаду. В столице небо всегда было мутным от дыма и светового загрязнения. Лишь самые яркие и самые упрямые звёзды пробивались сквозь невидимый столичный купол. А здесь они висели так низко, что, казалось, протяни руку — и коснёшься.

Арди ненадолго прикрыл глаза, вспоминая звёздные карты Атта’нха. Он вновь чувствовал себя так, словно мог отправиться в любой уголок их западного края. До тех пор, пока над головой звёзды, Ардан всегда сможет найти дорогу.

Дорогу куда?

Куда угодно.

На востоке, далеко, за грядой холмов, вспыхивали пылкие зарницы. Гроза бродила по горизонту. Она кружила вокруг их каравана неопытным хищником. Опасливо принюхивалась порывистым ветром, но не смела подойти ближе. Молнии высвечивали силуэты облаков, громоздившихся друг на друга весенними льдинами. Гром доносился глухо и ленивым ворчанием сытого зверя.

Пройдёт ещё несколько месяцев перед тем, как штормовой фронт наберётся силы и спустится на юг, где обрушится на Метрополию Неделей Гроз.

Арду стало легче дышать.

Впервые за двенадцать дней, проведённых в душном купе с запахом сигарет Таисии, а на редких остановках ещё и в обществе одеколона Наленского; впервые за долгих полгода, проведённых в каменных стенах Метрополии, пропахшей дизелем и дымом фабричных и заводских труб, — Ард вдохнул полной грудью. Он почувствовал, как лёгкие, привыкшие к городской гари, расширились громадными мехами.

Воздух в степи пах травой и землёй, мокрым камнем и далёким дождём, и в нём не отыщешь ничего из того, чем гремела и шуршала человеческая цивилизация, штурмующая древние земли. Только мир, каким он был до людей.

Спящие Духи…

Как многое бы Арди отдал, чтобы снять ботинки и броситься босиком наперегонки с ветром, который уже трепал гривы лошадей и гнал серебристые волны по траве. Как сильно он хотел почувствовать ступнями землю. Такую холодную и живую. Хотел бы почувствовать каждый камешек и каждую травинку. Побежать так, как бегал в детстве, в Алькадском лесу, когда весь мир умещался между двумя деревьями и ручьём, а главной заботой было добраться до ягодного кряжа раньше, чем Шали или Гута.

Но теперь у него была другая доля.

Ардан поравнялся с головным дилижансом. На скрипучих козлах, закутавшись в тяжёлое пальто с поднятым воротником, сидел Наленский. Старший Магистр управлял четвёркой лошадей с неожиданной для его комплекции ловкостью и далеко не поддельной сноровкой. Видимо, выезды в экспедиции за десятилетия службы в Гильдии научили его, если не такту и скромности, то хотя бы этому.

Внутри дилижанса, чуть отдёрнув тряпичный навес, устроилась Таисия. Она уже облюбовала спальные тюки, подложив под голову свёрнутое одеяло. В тусклом свете факела, проникавшем сквозь ткань, Ард видел только кончик её сигареты, тлевший оранжевой точкой, и блеск голубых глаз, наблюдавших за ним из полумрака.

— Любуетесь видами, Скофский? — произнесла она негромко и чуть устало.

— Да, — честно ответил Ард.

Таисия помолчала. Потом затянулась, выпустила облачко дыма и мечтательно протянула:

— Здесь красиво.

Ардан ничего не ответил и чуть подогнал кобылу, занимая свою позицию справа от дилижанса. Их ждало длинное путешествие. Три дня до Первой Станции Парка, через Волчий Плед, Медвежий Разлом, вдоль берега Серого Ручья и через Сосновый Коридор. Названия, разумеется, придумали не Галессцы, а лишь перевели язык Северных эльфов, нанеся на карту старые топонимы. И Ардан искренне надеялся, что хотя бы начало путешествия обойдётся без лишних приключений.

Хотя бы на этот раз.

Хотя бы несколько дней.

Степь всё так же молчала. Караван полз по дороге длинной, тёмной змеёй. И в ночи раздавались разве что только скрип колёс, звон упряжи, стук копыт и тихое, монотонное пение одного из носильщиков, доносившееся из последнего дилижанса.

Ардан запустил руку в седельную сумку и, порывшись, достал карандаш и сложенный вчетверо лист бумаги. Он расправил его на луке седла, прижал ладонью, чтобы не унесло ветром, и, покачиваясь в такт шагам кобылы, задумался.

Арди впервые писал Тесс… И почему-то в голове, пусть и ненадолго, вспыхнули лица Анны и сержанта Эллини. А затем прозвучал и голос.

«Я видела глаза мужчин, Ард, которые писали с границы тем, кого любили. И они выглядели совсем не так, как у тебя».

Интересно, а как сейчас выглядели его глаза? Потому что, видят Спящие Духи, сердце укололо так сильно, что он едва было не задохнулся. Может, степь и пахла почти так же, как и его родина, но он бы предпочёл запах весенних цветов, распускавшихся у ручья.

Юноша поднёс карандаш к бумаге, подержал над ней секунду и написал:

«Любимая Тесс…»

А дальше остановился, потому что не знал, что написать после этих двух слов. Всё, что он хотел сказать ей — о том, как скучал, о степи, о звёздах, о пегой кобыле, о мальчишках-носильщиках, о Наленском и Таисии, о грозе на востоке и о том, как ему не хватает её рук в его волосах и её голоса, напевающего очередную мелодию, — всё это не умещалось в такое простое, человеческое понятие, как «слова».

Как изложить всю глубину чувства простыми буквами, начертанными карандашным огрызком? Как уместить всё то, что распирало его из груди? Может быть, у Арда и получилось бы, но явно не на одном-единственном листе. Может быть, пятьдесят или сто, хотя нет. Всё равно бы не хватило…

Он посмотрел на небо.

Звёзды, с каждой секундой, загорались всё ярче и ярче.

Арди снова опустил карандаш и написал:

«Любимая Тесс. Здесь очень много звёзд. Думаю о тебе».

Потом подумал, зачеркнул «думаю о тебе» и изменил на:

«Скучаю».

Потом подумал ещё, зачеркнул «скучаю» и оставил сбоку:

«Здесь очень много звёзд. И все они — для тебя».

Кобыла фыркнула. Первая же строчка выглядела исчирканным черновиком.

— Ладно, это, наверное, ужасно пошло, — процедил Ардан и зажал карандаш в кулак. — Но я не поэт и не писатель.

Ветер качнул факел на дилижансе. Караван, сквозь объятья ночи, полз на север.

Ард убрал карандаш и прижал исчёрканное письмо к груди, под куртку, поближе к сердцу.

Потом допишет. Когда найдёт правильные слова.

А пока — звёзды, степь и дорога.

Ардан зачерпнул походной, тонкой и немного потемневшей поварёшкой наваристый, густой суп. Над костром, подвешенный на слегка помятую треногу, качался едва ли не чёрный котелок. Арди даже не знал, сколько именно лет его походным принадлежностям. Он купил их на ферме у одного из ковбоев, а тот, в свою очередь, будучи в возрасте Арди, приобрёл их на блошином рынке к западу от Эвергейла, когда ездил с ковбоями на аукцион рогатого скота.

На ферме шутили, что походный набор Арда, который тот неоднократно чинил как сам, так и у кузнеца, мог смело принадлежать эпохе Рождения Империи. Что, впрочем, не делало его хуже, а может, наоборот — еда становилась лишь вкуснее.

Во всяком случае, суп на кореньях и рёбрах дикого кабана, с добавлением множества любимых приправ Арда, пах так, что слюнями можно было наполнить ждущую своего часа походную жестяную кружку. И не только у него одного.