Кестрель, несмотря на молодой возраст, пользуется огромным уважением во Дворце, и все знают, что он неустанно работает над воплощением идей моего отца и его коалиции.

Я наблюдаю за всем этим из своей библиотечной крепости и порой чувствую себя зрителем спектакля, в котором все актёры играют свои роли с предельной серьёзностью, не подозревая, что декорации из картона, а публика давно разошлась по домам.

Не люблю придворных, Арди.

Не потому, что они плохие люди — среди них есть и вполне порядочные, — а потому, что воздух вокруг них всегда пахнет чем-то ненастоящим. Как цветы из шёлка, которые стоят в вазах на каждом столе дворца. Красивые, безупречные и абсолютно мёртвые.

И наконец о том, что тяготит меня больше всего, и о чём я должна написать, хотя знаю, что ты нахмуришься, прочитав эти строки.

Я понимаю, Арди, почему ты против моей дружбы с Эрти. Я понимаю, что ты защищаешь его, как защищал всегда, и что твоя осторожность продиктована не жестокостью, а любовью.

И, скорее всего, полагаешь, что защищаешь и меня тоже.

Но я прошу тебя, Арди. Прошу смягчить своё сердце. Не отбирай у меня этот маленький кусочек солнца в тёмной клетке дворца. Эрти пишет мне о простых вещах — о своих прогулках, о глиняных поделках Кены, об автомобиле, который Келли снова сломал и опять починил. И каждое его письмо, Арди, каждое — это окно, через которое я вижу мир, в котором люди живут не по постылому протоколу, а по велению собственного сердца. Мне это нужно. Мне это необходимо так, как необходим воздух или свет, и я обещаю тебе — клянусь всем, что для меня свято, — что буду осторожна.

Я обнимаю тебя, мой дорогой друг.

Крепко обнимаю, хотя ты далеко и мои руки слишком коротки, а расстояние слишком длинно.

Напиши мне поскорее.

Я скучаю по тебе и по Тесс и надеюсь, что ближайшие полтора года пролетят незаметно. Совсем скоро я смогу сдать вступительный экзамен в Императорский Магический Университет, и тогда мы будем видеться так часто, что ты первый взмолишься о передышке.

Я очень ценю нашу дружбу, Арди. И люблю тебя так, как если бы мы родились братом и сестрой. Может быть, именно так оно и есть, потому что у меня никогда не было ни друзей, ни братьев, ни сестёр, и я, признаться, до сих пор не очень понимаю разницу между ними. Но, возможно, разницы и нет.

Возможно, всё это — просто разные слова для одного и того же чувства.

Твой верный и надёжный друг,

Анастасия'.

Ардан сложил письмо и долго сидел молча, глядя на угли. Те вновь уже почти погасли, подёрнувшись пеплом, белым и лёгким, как первый снег. Затем он убрал конверт во внутренний карман куртки, поближе к сердцу, рядом с недописанным письмом для Тесс, и лёг обратно на спальный мешок.

Над ним простиралось небо, полное звёзд, и каждая из них, если верить облачному народу из сказки Арора, имела своё имя и свой голос.

Если бы всё дело было только в дружбе. Если бы Анастасия и Эрти просто подружились, то всё было бы в порядке. Но Арди слышал их сердца, видел глаза и чувствовал запахи. И то чувство, которое связало его младшего брата и наследницу престола Империи, находилось несколько в стороне от этого слова.

— Мысли завтрашнего дня, — напомнил себе Арди.

Возможно, он действительно оказался слишком суров и односторонен в данном вопросе.

Ардан закрыл глаза и подумал, что завтра обязательно напишет не одно, а два письма. Жаль только, он не умел излагать свои мысли так же изящно и витиевато, как его далёкий друг, живущий во Дворце Царей Прошлого.

Караван внезапно застыл. Дилижанс Таисии и Арда сегодня замыкал процессию (если не считать арьергарда из пятёрки охотников), так что до них информация дошла последней.

Или доскакала.

Бледный лицом Старший Магистр Чаз Наленский верхом на крупном скакуне произнёс не самое обнадёживающее:

— Вас зовут, капитан Скофский. У нас проблемы.

Ардан даже не стал использовать своё «любимое» ругательство.

А смысл?

Утро третьего дня пути встретило караван серой, промозглой сыростью, пробиравшейся под одежду и оседавшей на коже мелкими, холодными каплями. Туман поднялся из ложбин еще до рассвета и затянул степь белесой пеленой, сквозь которую холмы впереди проступали темными, расплывчатыми горбами, похожими на спины огромных зверей, прилегших отдохнуть.

Ардан стоял на вершине ближайшего такого возвышения, куда поднялся вместе с остальными, когда разведчики Залесского вернулись с дозора и доложили о том, что дорога через Медвежий Разлом заблокирована. Не из-за обвала, не из-за размытой тропы или орочьей засады, а из-за чего-то значительно более удручающего.

Медвежий Разлом раскинулся перед ними каменной раной, рассекшей тело степи. Два скалистых холма, сложенных из темного, почти черного базальта, с изломанными, зазубренными гребнями, поднимались по обе стороны узкого ущелья, дно которого тонуло в тени даже несмотря на свет зенитного солнца. Между холмами пролегала единственная дорога, достаточно широкая для дилижансов, утоптанная за десятилетия предыдущих экспедиций тысячами копыт и обитых железом колес.

И сейчас эта дорога была завалена мертвечиной.

Ардан насчитал не менее тридцати туш, разбросанных по дну ущелья на протяжении добрых двухсот метров. Лохматины лежали вповалку, некоторые на боку, другие на спине с задранными к небу раздутыми ногами. Были и такие, что валялись таким образом, что становилось предельно ясно — они умирали далеко не мирно и совсем не быстро.

Их густая, бурая шерсть, обычно сбитая в плотный войлок, способный держать тепло даже в самые лютые морозы, торчала вырванная клочьями и висела на костях грязными лохмотьями. Ребра проступали сквозь кожу оголенными белыми дугами. На многих тушах мясо и вовсе целыми пластами было содрано до кости, обнажая темно-багровую мышечную ткань, уже успевшую потемнеть и покрыться жирным, маслянистым блеском.

Воронье кружило над ущельем, но не торопилось садиться за «стол» своего мертвого пиршества. Десятки черных птиц описывали бесконечные спирали, хрипло каркая, и ни одна не опускалась к трупам, словно что-то внизу отпугивало их куда сильнее, нежели манила вонь падали. А запах, о Спящие Духи, стоял такой, что даже здесь, на вершине холма, в двухстах метрах от ущелья, тот бил в нос тяжелой, приторной волной, рыболовным крючком тянувшей по глотке дерущую гортань тошноту.

Но хуже всего выглядели туши, от которых остались только скелеты. Обглоданные до жемчужной белизны, с разорванными суставами и расколотыми черепами, они лежали среди своих менее изуродованных собратьев. В их пустых глазницах поблескивала какая-то мутная, студенистая жидкость, похожая на растаявший жир. Челюсти некоторых скелетов были распахнуты так широко, что казалось, будто животные истошно вопили в момент смерти и так и застыли, не успев закрыть рот.

Рядом с Ардом, на гребне холма, собралось еще несколько человек. Залесский стоял, опершись на рукоять палаша. Его стеклянный глаз бессмысленно и отстраненно отражал серое небо. Капитаны Рогов и Мелин расположились чуть левее. Рыжая борода Рогова была обмотана мокрым платком, сквозь ткань которого он дышал, стараясь не глотать вонь. Мелин, серый и худой, просто держал платок у носа и молчал, прищурив свои холодные глаза.

Старший Магистр Наленский тоже поднялся на холм, хотя по его лицу, приобретшему нездоровый зеленоватый оттенок, было видно, что он предпочел бы остаться в дилижансе. Рядом с ним стояли оба Желтых мага-ученых. Настолько непохожие друг на друга, что контраст между ними мог бы показаться комичным, если бы не обстоятельства.

Старший Магистр Варвара Острожская выглядела невысокой, сухой и угловатой, с короткой стрижкой седых волос и лицом, на котором, казалось, никогда не задерживалось ни одно другое выражение, кроме как недовольство. Ее тонкие губы неизменно были поджаты так крепко, что вытягивались в одну прямую линию, а глаза, маленькие и колючие, смотрели на мир с той перманентной подозрительностью, с какой кассир в банке смотрит на каждого входящего клиента.