Я часто смотрю на восток, Арди.

Стою на веранде, когда вечер мягчеет и солнце уходит за крыши, и смотрю туда, где за холмами, за полями, за сотнями километров дорог и рек стоит столица, в которой живет мой сын.

А затем я поворачиваюсь на север.

И порой, когда ветер дует с той стороны, мне кажется, что я слышу шуршание. Тихое, далекое, как шепот, который несет по воздуху кто-то невидимый. Шуршание крон Алькадских лесов. Тех самых деревьев, под которыми ты вырос, но под которыми Эрти так не учился лазить по стволам, а потом не падал и не плакал, и я не прижимала его к себе и не дула на разбитые коленки.

Я слышу это шуршание, Арди, и оно похоже на мелодию, странную песню о том, чего так и не произошло. Листья шелестят друг о друга — сухо и нежно, как страницы старых книг, которые так берег твой прадедушка. И в этом шелесте мне слышится ручей. Наш ручей, тот, что бежал через поляну, где мы жили, где я развешивала белье между двумя березами, а ты сидел на камне и смотрел, как вода перебирает камешки на дне.

Я скучаю по той поляне, Арди.

Не по дому, нет — дом можно построить где угодно, и мы построили. Я скучаю по тому чувству, которое было там. По тому, как пахла земля после дождя. По тому, как звучала наша кухня. По тому, как мир, огромный и страшный, не мог до нас дотянуться, потому что…

Но то было давно, и мы выросли из той поляны, как вырастают из детской одежды. Теперь у нас другой дом, другой сад и другой садовник, который спорит со мной о душе розовых кустов.

И это тоже хорошо, Арди.

Это тоже жизнь.

Я люблю тебя, мой мальчик.

Я люблю тебя так, как умею, а умею я, наверное, не так уж и много, но все, что умею, — твое. Бывай почаще на солнце и на свету. Стерегись тьмы, мой маленький, добрый мальчик.

Ешь нормально, а не тот ужас, который ты называешь «перекусом на ходу». Прислушивайся к своей жене, потому что Тесс — мудрая женщина. И помни, что где бы ты ни был, что бы ни делал, как бы далеко ни забрался — на этой веранде, в этом доме, в этом саду с кривыми вазами и мокрыми автомобилями, всегда горит свет.

Как он горит и в доме на берегу извилистого, горного ручья.

И он горит для тебя.

Твоя мама'.

Ардан долго сидел за столом, держа письмо в руках. Какао уже давно превратилось в мутную, коричневую ледышку.

За окном шел дождь.

Весенний, теплый, стучащий по карнизу мелкой частой дробью, похожей на аплодисменты далекой, невидимой публики.

Юноша сложил письмо, убрал его обратно в конверт и положил рядом с гримуаром. Потом достал из ящика стола чистый лист бумаги, перо и чернильницу.

Арди обмакнул железное перо в густую, черную массу. Порой он задумывался о том, чтобы купить новую ручку с золотым пером, но затем вспоминал, что куда чаще пользовался карандашами.

«Дорогой Эрти…»

Арди остановился. Он посмотрел на слова, кажущиеся немного равнодушными или же наоборот — надменными.

Зачеркнул «дорогой», потому что Эрти, наверняка, скривится от такого обращения. Затем и вовсе скомкал лист, выкинул в урну и достал новый.

«Эрти. Привет. Мне рассказали про грабителей. Четыре ноги — это, конечно, перебор, но…»

Ард улыбнулся, макнул перо в чернила и продолжил писать. За окном шелестел дождь, и в этом шелесте, если прислушаться, можно было расслышать что-то похожее на шуршание далеких Алькадских крон.

— Мне кажется, или ты боишься? — подмигнула Тесс, поправляя галстук на шее Арда.

— До ужаса, дорогая, — подтвердил Арди.

Тесс не стала ничего говорить, а просто еще раз поправила узел. Арди стоял в строгом, черном костюме с яркой, белой сорочкой. А Тесс, наоборот, в белоснежном легком платье и с черным поясом на талии.

По традиции церкви Светлоликого, на подобные праздники можно было надевать лишь черное и белое. Как символ вечной победы Света над Тьмой.

Что именно за праздник?

Сегодня, за сутки перед отбытием в экспедицию-командировку на север, Арди должен был выполнить свое обещание перед Борисом и Еленой. Он должен был стать духовником маленькой Агнесс, дочери его друзей. Он должен был «искупать ее в огне» и, тем самым, «привести к Свету».

Вместе с Тесс они спустились вниз, обменялись парой приятных слов с консьержем и сели в автомобиль. Старенький Деркс ухнул, затрещал и поехал по каналу Маркова в сторону небольшой церкви, где они отпраздновали уже две свадьбы — их с Тесс и Дина с Пламеной, а теперь Арди должен был стать духовником человеческого ребенка.

Как-то и сам не заметив, Ардан очнулся от своих мыслей уже только в компании священника. Он даже не сразу понял, как, в тишине, под аккомпанемент одного лишь мотора, проделал получасовой путь, при этом ни разу не заглохнув.

Тесс и остальные, немногочисленные гости праздника, собрались в том же зале, где только недавно Арди ждал у алтаря свою, тогда еще, невесту, а теперь жену. И вот он снова, в келье священника, если так можно было назвать вполне себе светский кабинет.

— Вас что-то смущает, Ард? — худой, с волосами цвета ржи, открытым взглядом и чуть скошенным на сторону подбородком, он все так же вызывал у юноши смешанные чувства.

— Я не верю в Светлоликого, — честно ответил Ардан.

— Как, надо полагать, и в Спящих Духов, — заметил священник.

Он говорил спокойно и ровно. Не поучительно и не наставительно. Скорее как старый знакомый и хороший приятель, с которым, порой, приятно даже просто помолчать.

Ардан промолчал. Ему казалось неправильным вслух сознаваться в том, что он не разделял убеждений и касательно Спящих Духов тоже.

— Тогда воспринимайте этот обряд, как дань уважения и проявление любви к своим друзьям и их ребенку, — так же спокойно добавил священник.

— Но Борис и Елена воцерковленные. Для них это важно.

Священник кивнул.

— Но тогда я буду лицемерить, — настаивал Ардан.

— Лицемерить… в чем, Ард?

— В том, что я, не веря в их бога, буду приводить ребенка к свету.

Священник достал леденец, едва ли не такой же, как у Полковника, и закинул за щеку.

— И в чем здесь лицемерие?

— В том… в том… — Ардан не мог подобрать нужных слов. — В том, что я так чувствую.

Священник улыбнулся. Как-то совсем иначе, чем улыбаются другие люди. Так, будто он знал и видел больше, чем сможет узнать и увидеть Ардан за всю свою жизнь.

— Позвольте спросить, Ард, разве вы не любите своих друзей?

— Я… я… — Ардан запнулся и покачал головой. — Любовь — это сложное слово, господин…

— Обычно меня зовут «святой отец».

— У меня есть отец, — не без лишней грубости, отрезал Ардан, после чего тихо добавил. — Был отец… и я не могу сказать, что он святой. Даже не рядом…

— Тогда можно просто Георгий, — ответил священник так, словно ничего только что не произошло. — В чем же здесь лицемерие, Ард, если вы испытываете к своим друзьям чувство со сложным словом «любовь» и, возможно, будете испытывать точно такое же к их ребенку. А этого вполне достаточно, чтобы привести к Свету.

— В который я не верю?

— Это неважно, — пожал плечами священник по имени Георгий.

— Неважно, есть вера или нет? — удивился Ардан.

— Порой важно, — кивнул Георгий, а Арди показалось, что у него сейчас голова взорвется от противоречий. — Для разных искр Света, душ, творений Светлоликого, называйте как хотите, по-разному. Кто-то проявляется верой. Другие иначе. И порой не надо верить в Свет, чтобы своими делами прокладывать и укреплять его пути.

Ардан нахмурился.

— Я не понимаю, господин Георгий…

— Если признаться, я, Ард, порой тоже ничего не понимаю, — развел руками священник. — В такие моменты мне помогает вера.

— Но вы только что… — начал было Ардан и замолчал. — Сплошные противоречия.

— Все так, — легко согласился священник и, с хрустом откусив часть леденца, подмигнул Арду. — Пойдемте? Не будем заставлять праздник ждать.