Арди, я прошу тебя — не сердись на Эрти.

Я знаю, что между вами произошло, и я знаю, что ты считаешь себя правым, и, возможно, ты прав, но правота — это холодная вещь, от которой никому не становится теплее. Эрти все еще дуется, и когда я упоминаю твое имя, он отворачивается к окну и молчит, но я вижу, как дрожит его подбородок, и я знаю, что он ждет от тебя письма. Он не скажет этого вслух, потому что он мальчишка, и мальчишки скорее проглотят собственный язык, чем признаются, что скучают. Но он ждет, Арди, и я прошу тебя — напиши ему. Просто напиши. Без объяснений, без извинений, без перечисления того, кто что кому сказал и кто кого не так понял. Просто расскажи ему, как ты живешь, что делаешь, о чем думаешь. Остальное он додумает сам.

Я говорю тебе это не потому, что считаю, что ты неправ. Я говорю это потому, что помню Арора и Гектора. Я не хочу, чтобы ваши обиды повторили их путь, Арди. Пока это только обиды и недопонимания, пока злость еще не пустила корни — напиши ему.

Пожалуйста.

Кена, к слову, нашла себе подруг, и это, наверное, лучшее, что случилось с нами за последние месяцы. Ты знаешь, как тяжело ей давалось общение после всего, через что она прошла, и как долго она просиживала в своей комнате, не желая выходить ни к кому, кроме меня и Эрти. А теперь у нее две подружки — дочери пекаря с нашей улицы, — и они вместе увлеклись лепкой из глины. Представляешь? Наша Кена, которая боялась испачкать руки, теперь приходит домой вся в глине — по локоть, на щеках, даже в волосах. Келли возит ее на занятия в мастерскую на другом конце города, потому что Келли, после визита в Метрополию, купил автомобиль'.

Ардан оторвался от письма и позволил себе улыбнуться. Автомобиль! Келли купил автомобиль! Значит у семьи действительно все в порядке со средствами, потому что Келли, при всей его доброте и щедрости, был человеком практичным и никогда бы не потратил деньги на такую покупку, если бы сомневался в завтрашнем дне. Тревога, которая всегда сидела в Арде маленькой колючкой — хватает ли им, не нужно ли прислать больше, не экономит ли мама на себе, — ослабла на несколько витков.

Да, разумеется, он знал и про жалование Келли, и про пенсию для матушки, которая, возможно, составляла едва ли не столько же, сколько Келли получал в лицее.

Но все же…

Он вернулся к письму.

«Правда, с автомобилем этим уже приключилась целая история. Келли, который, как ты знаешь, умеет чинить все на свете, кроме собственного упрямства, на третий день владения решил, что двигатель 'немного не так стучит». Откуда бы он вообще знал, как должен стучать этот треклятый двигатель?

Он залез под капот, что-то открутил, что-то подтянул, а потом, когда попытался завести мотор, из выхлопной трубы вылетело такое облако черного дыма, что Нил, который в это время подрезал жимолость у забора, решил, что начался пожар, и вылил на автомобиль целое ведро воды. Келли вылез из-под капота мокрый, черный от копоти и с таким выражением лица, что я смеялась до слез, а Кена потом целый вечер пыталась слепить из глины «портрет Келли-механика», и надо сказать, что сходство получилось пугающим.

Автомобиль, впрочем, Келли починил к следующему утру, потому что он действительно умеет чинить все на свете, просто иногда ему требуется несколько попыток и одно ведро воды от испуганного садовника.

А теперь, Арди, я должна рассказать тебе про Эрти еще кое-что, и я прошу тебя не волноваться раньше времени.

Доктора восторгаются его прогрессом, и это не преувеличение — именно так сказал главный врач, когда мы были на последнем осмотре. Эрти почти не требуются лекарства, и капельницы, которые еще полгода назад ставили ему трижды в неделю, теперь назначают лишь раз в две недели, и то скорее для контроля, чем по необходимости. Его тело справляется, Арди, и я каждый день благодарю Вечных Ангелов за это, хотя знаю, что благодарить следует ученых.

Но есть и другое. Эрти становится очень сильно похож на Гектора. Во всем. В том, как он ходит — широко, уверенно, чуть вразвалку, будто земля под ним принадлежит ему и только ему. В том, как он смотрит на людей — прямо, без стеснения, с тем спокойным вызовом, который раньше неизменно присутствовал в глазах твоего отца. В том, как он молчит — подолгу, глубоко, а потом вдруг говорит что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание, потому что я слышу в его словах голос человека, которого больше нет.

Недавно Эрти попал в управу шерифа.

Не волнуйся, прошу тебя — с ним все в порядке, и он не пострадал, и никаких серьезных последствий не было. Но вот что произошло: на улице, средь бела дня, четверо мерзавцев пытались ограбить девочку лет десяти, которая шла из лавки с корзинкой. Эрти увидел это, и… ну, ты знаешь своего брата. Он не стал звать на помощь, не стал кричать, не стал бежать за стражником. Он подошел к ним и, по его собственным словам, «попросил отойти от ребенка». Они, разумеется, не отошли. И тогда Эрти сломал каждому из четверых ногу.

Каждому.

Из четверых.

Я не знаю, Арди, радоваться ли мне мужеству и доблести моего младшего сына или переживать за вспыльчивость и ту определенную жестокость, которая досталась ему от отца. Потому что Гектор, которого знаем мы с тобой, а не тот, который… Наш с тобой Гектор тоже всегда защищал тех, кто слабее, и тоже никогда не знал меры, и в этом была его сила и его беда одновременно.

Келли поговорил с Эрти после того, как мы забрали его из управы. Эрти пообещал, что в следующий раз обойдется без членовредительства. Но я видела его глаза, когда он это говорил, и я подозреваю, что это было не очень… не самое честное обещание, Арди. Совсем не очень. Или совсем не самое.

Прости, сбиваюсь…

Порой к нам заходит Анна.

Она приносит пирожки, которые печет по рецепту своей свекрови. Мы сидим на веранде, пьем чай и разговариваем о пустяках — о погоде, о ценах на муку, о том, что жимолость Нила разрослась так, что скоро перелезет через забор к соседям. Но я замечаю, Арди, что Анна всегда приходит одна. Без мужа. Раньше он частенько навещал нас вместе с ней, и он казался всегда рад забежать к нам на пару минут, но теперь… теперь только Анна, с пирожками и с улыбкой, которая иногда выглядит чуть более старательной, чем должна бы выглядеть настоящая улыбка. Я не знаю, что между ними произошло, и я не лезу в чужие души, потому что научилась за свою жизнь одному важному правилу — чужие двери открываются только изнутри, и стучаться в них снаружи бесполезно и даже жестоко.

Анна родила ребенка, Арди.

Мальчика.

Веселого, рыжеволосого мальчугана, который смеется так заразительно, что даже Эрти, когда берет его на руки, не может удержаться от улыбки. Мальчика зовут Томас, и он совсем не похож на своего отца, Перси (кроме волос), но очень похож на Анну, и это, наверное, к лучшему.

Мы с Анной иногда шутим, что породнимся через детей. Потому что у меня тоже радость, Арди.

У меня тоже…

Я родила девочку.

Ее назвали Этилли, в честь матери Келли, и она такая маленькая, такая тихая, такая теплая, что когда я держу ее на руках и она засыпает, прижавшись щекой к моему плечу, я забываю обо всем. О тревогах, об обидах, о расстояниях. Она пахнет молоком и чем-то еще, чем-то, что пахнут только новорожденные дети, — тем сладким, едва уловимым запахом, который невозможно описать словами, но который каждая мать узнает в темноте, с закрытыми глазами, среди тысячи других.

Ты тоже так пах.

И Эрти.

И Кена.

Я очень жду, когда летом вы с Тесс нас навестите. Келли уже расчистил гостевую комнату, и Кена слепила из глины вазу для цветов, которую поставила на подоконник специально для вас (ваза, правда, немного кривая, но Кена говорит, что это «авторский стиль», и я не стала спорить). Я хочу обнять тебя, Арди. Хочу увидеть Тесс. Хочу, чтобы она подержала Этилли на руках. Хочу испечь вам черничный пирог.