Вода струилась по моей спине. Я смотрела, как земля и ночной пот уходят в слив, образуя мутные водовороты. Физическая грязь смывалась, но неизгладимое пятно в моем сознании лишь разрасталось. Звук ломающейся кости того человека под ударом баллонного ключа эхом отдавался в облицованных плиткой стенах.

Он перекрыл кран, закутал меня в толстое полотенце, и мы направились в спальню.

Аугусто сел на край огромной кровати. Он не принял душ. Не сменил одежду.

Он напоминал потрескавшуюся мраморную статую: локти на коленях, лицо спрятано в огромных руках. Поза человека, сломленного собственными тайнами.

Я остановилась посреди пушистого ковра, покрывавшего центр комнаты, и посмотрела на него. Его грудь вздымалась и опускалась в ритме тяжелого, почти болезненного дыхания. Его пожирала вина — за то, что позволил мне сбежать, что дал узнать ужасную правду, за лиловые синяки, оставленные его пальцами на моей шее прошлой ночью.

Я глубоко вдохнула, позволяя ледяному воздуху спальни наполнить легкие. Катарина, напуганная жертва с амнезией, дрожавшая перед каждым замком, испустила последний вздох на асфальте той автострады.

Женщина, занявшая мое тело, теперь в совершенстве понимала механизмы этой клетки.

Я не была пленницей. Я была владычицей этого персонального ада. А он — моим самым преданным слугой.

Я позволила полотенцу соскользнуть с плеч. Толстая ткань с глухим звуком упала на пол, обнажая меня во всей наготе в резком свете зари.

— Аугусто, — позвала я. Мой голос был низким, бархатистым, но пронизанным острой властью, рассекающей тишину комнаты, как лезвие скальпеля.

Он медленно поднял голову. Его темные, измученные глаза скользнули по моему телу и застыли на темных отметинах, уродовавших мою шею.

Его челюсть резко сжалась. Отвращение к самому себе читалось в каждом взгляде. Он сглотнул, словно воздух был отравлен.

— Мне жаль, — прошептал он хрипло, почти надломленно. — Я клялся защитить тебя, но посмотри, что сделал с твоей шеей. Посмотри, что позволил тебе узнать.

Я изобразила медленную улыбку, без тени тепла или сострадания. Это была улыбка хищника, только что обнажившего яремную вену своей добычи.

— Тебе не нужно извиняться за то, что причинил мне боль, Аугусто, — я шагнула к нему, босые ноги утопали в мягкости ковра.

Остановилась точно между его разведенных ног.

Он поднял на меня взгляд, в котором смешались боль и благоговение, смертельный коктейль.

— Я всего лишь хотел, чтобы ты обрела покой, Катарина. Спокойную жизнь.

— Я не хочу быть чистой, — прошептала я, поднимая руку и запуская пальцы в его растрепанные каштановые волосы.

Сильно потянула за пряди, запрокидывая его голову чуть назад, открывая мощную шею.

— Я хочу знать, кто я. И ты расскажешь мне все. О каждой жертве. Обо всех подробностях, что ты скрыл за той Красной дверью.

Его дыхание прервалось. Он едва заметно покачал головой в упрямом отказе.

— Нет. Это снова тебя уничтожит. Я не позволю.

Дерзость его ответа разожгла темный огонь в моей груди. Он все еще воображал, будто диктует правила игры.

Воображал, что грубой силы и молчания хватит, чтобы держать меня в неведении.

Однако он забывал, что его собственное тело — мое самое грозное оружие.

— Ложись на пол, — приказала я, голос упал до холодного, абсолютного шепота.

Аугусто окаменел. Моргнул, сбитый с толку внезапной переменой.

— Что?

— Ты слышал меня. Ложись на ковер. На спину. Сейчас же.

Я отпустила его волосы и отступила на шаг, скрестив руки на груди, полная непоколебимой решимости.

Он колебался. Мужской гордыни, инстинкта вожака, присущего руководителю компании, противостояла болезненная покорность, которую он питал ко мне.

Но эта битва была проиграна заранее. Взгляд, который я на него бросила, не допускал ни малейшего неповиновения.

Это был взгляд женщины, ради которой он пожертвовал собственным рассудком.

Медленно Аугусто соскользнул с края матраса. Сначала опустился на колени на ковре, затем лег на спину, вытянув руки вдоль тела.

На нем все еще были черные спортивные штаны и серый, запачканный грязью свитер с прошлой ночи.

Его могучая фигура казалась титанической на полу, словно поверженный колосс в ожидании своей кары.

Я подошла ближе. Встала рядом с его массивным телом, глядя на него сверху вниз.

Его грудь вздымалась и опускалась в лихорадочном ритме. Я и сама не знала, что собираюсь сделать, и это ожидание пожирало меня изнутри.

— Ты душил меня вчера, — прошептала я, опускаясь на колени у его груди. — Ты перекрыл мне воздух, потому что должен был доказать, что ты сильнее. Что можешь меня подчинить. Но у тебя не получается, Аугусто. Ты без ума от меня.

Прежде чем он успел произнести хоть слово, я перекинула правую ногу через его лицо, расположившись так, чтобы мой таз идеально совпал с его ртом и носом.

Аугусто ахнул, будучи ошеломленным. Его большие руки инстинктивно легли на мои бедра, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы вцепиться в них.

Я навалилась всем весом на его лицо. Моя обнаженная киска, уже влажная и пульсирующая от этого акта доминирования, плотно прижалась к его губам и носу.

Мои бедра сомкнулись, словно тиски, вокруг его ушей и щек, зажимая голову Аугусто в ловушке.

Я полностью лишила его доступа к кислороду. Абсолютно.

Его тело подо мной мгновенно напряглось. Вступил в силу первобытный инстинкт выживания.

Он попытался вдохнуть, но смог уловить лишь мой запах, мои выделения и мягкость плоти, которая его душила.

— Не двигайся, — приказала я, вонзая ногти в его широкие плечи и используя весь свой вес, чтобы прижать его к полу. — Ты будешь дышать только тогда, когда я тебе это позволю. И если ты попытаешься оттолкнуть меня руками, клянусь, ты больше никогда не прикоснешься ко мне.

Эта угроза была худшим наказанием, какое он мог себе представить.

Я чувствовала, как его руки дрожат на моей талии. Одним движением рук он мог бы сбросить меня, его сила многократно превосходила мою.

Но он ничего не сделал. Его пальцы впились в мою плоть, сжимая бедра и подчиняясь приговору.

Он предпочел удушье неповиновению.

Я начала медленно покачиваться, потирая свою киску о его плотно сжатые губы и нос, вдавленный в мою промежность. Трение было божественным. Я ощущала его обжигающее, отчаянное дыхание, тщетно пытающееся просочиться между складок.

— Открой рот, — прошептала я, опустив взгляд и видя лишь его до предела напряженную шею и неровно вздымающуюся грудь, страдающую от нехватки воздуха.

Он повиновался. В тот же миг я сильнее прижала таз, вынуждая его рот открыться шире.

Язык Аугусто, воодушевленный отчаянием и мрачным возбуждением, принялся за дело. Он лизал, сосал и вкушал мой клитор с яростью утопающего, бросающего последние силы в битву. Он буквально тонул, борясь за жизнь через наслаждение, которое дарил мне.

Десять секунд. Двадцать секунд.

Грудь Аугусто сотрясалась от сильных спазмов.

Его руки на моей талии сжимали с такой силой, что костяшки побелели. Он молил о воздухе.

Его мозг кричал о потребности в кислороде, ноги слабо дергались на ковре, но моя хватка оставалась непреклонной. Давление моих бедер вокруг его головы исключало малейшую каплю воздуха.

Я держала жизнь этого мужчины в своих руках. Осознание этого превосходило любой кайф, который я когда-либо испытывала.

Я чувствовала, как волна моего собственного оргазма нарастает, мощная и плотная, разжигаемая унижением и преднамеренной мукой мужчины под моей властью.

Унижением быть раздавленным весом женщины, задушенным собственной зависимостью.

Когда я ощутила более сильный рывок, пробежавший по его телу, — инстинкт выживания грозил взять верх над покорностью, — я слегка приподняла таз.

Всего на несколько сантиметров.

Аугусто вдохнул кислород с мучительным, надрывным хрипом, словно человек, вынырнувший на поверхность после погружения в бездну.