Круг, ещё один. Я прогонял ци или прану сквозь тело, согревался и заодно оставлял себе крохотную частичку. Как вдруг ощутил нечто странное. В момент вдоха, откуда-то… словно аромат вкусного блюда. Так предвкушаешь ужин, вернувшись домой, где остались лёгкие эманации после готовки. Так пахнет свежемолотый кофе. Не сваренный, а только смолотый. На самой границе обоняния. Так чувствуется салат с базиликом. Издалека, но саму малость. Или если на подоконнике растёт розмарин. Пошевели его, и запах станет сильным, но пока его не трогаешь, в доме всё равно есть тонкая ниточка чего-то, легонько касающаяся рецепторов в носу, едва уловимо. Будто бы во сне, будто бы всё не по-настоящему.

Так и здесь. Вдыхая, я ощутил что-то похожее. Я расслабился. Ощущения усилились. Откуда-то совсем рядом со мной шёл тонкий ментальный аромат праны. Я не представлял, имеет ли она вообще запах и как может пахнуть. Но вот именно это подумалось в первую очередь. Я не стал открывать глаза. Попробовал ощутить «аромат» сознанием. И… вот оно! От бутылочки ко мне тянулся едва уловимый шлейф. Будто бы сильный запах, заточенный внутри, пробивался сквозь пробку, а я вдыхал его.

На этот раз я выполнил «первый вдох» осознанно концентрируясь на жидкости внутри бутылки. Один цикл, затем ещё несколько.

Когда я вышел из медитации, перед глазами возникло сообщение:

[наполненность Средоточия: 1,5%]

Это много! Это очень много по сравнению с тем, что было раньше. Просто выполняя практику, я получил бы от силы 0,2%, может, 0,3%, но никак не столько.

Я перевёл взгляд на бутылочку. Жидкости стало, вроде как, чуть меньше. На волосок, на долю миллиметра. Может это лишь воображение, не знаю. Глаз не должен замечать таких изменений. Но сути это не меняло. Я наполнил Средоточие больше, чем когда бы то ни было.

Я снова посмотрел на бутылочку и решил, что время экспериментов ещё не настало. Теперь я знал, что мог искать Аркадий Петрович, но рассказывать ему об этом я не собирался. Уж слишком он недоволен был, уходя отсюда. Плевать. Пусть сам думает. А пока дом в моём распоряжении, пусть эта бутылка стоит в тайнике. Может, будет время поэкспериментировать с ней ещё. Да и прана лишней не бывает. Я боялся, что накопление даже процента займёт много часов, проведённых в медитации, но возможно, не так страшен чёрт, как его малюют.

Я поднялся, прошёл в ванную и спрятал настойку праны в тайник. Пусть подождёт своего часа.

Сейчас мне пора было идти за ребятами. Обрадовать их, что снова можно спать в тепле и комфорте. Да, в пристройке у угольщика тоже тепло, но там было два нюанса. Во-первых, места меньше. Комната одна, и нет в ней туалета. Во-вторых, сам угольщик. Мне не понравилось, в каком состоянии он был с утра. Я не знаю, как он ведёт себя «под мухой». Люди бывают разные. Иногда алкоголь вызывает неоправданную агрессию. А там всё же дети.

Да, я сталкивался с таким и не раз. В неблагополучных семьях это частая проблема. Не единожды мне приходилось вытаскивать учеников из-под пьяных кулаков родителей. Доставалось и самому. А уж сколько раз я слышал: «Кто ты такой, чтобы лезть в процесс воспитания⁈» Да, и впрямь. Кто я? Наверное, тот, кто ничего в этом деле не понимает, раз у самого детей нет.

Зато я спасал чужих. От побоев, от зарождающейся жажды мести, от перехода на тёмную сторону силы.

Я спустился на первый этаж. Прошёл к двери чёрного хода и закрыл её изнутри на засов. Всё! Теперь мы полноправные жильцы этого дома, о чём у меня есть бумага. Теперь будем пользоваться парадной дверью. Улыбка от осознания этой маленькой победы грела мне душу.

Но успевшие подняться уголки губ тут же опустились. Нет. Так, нас будут видеть. Не стоит афишировать наше присутствие слишком уж явно.

Бумага бумагой, но всегда найдутся доброжелатели, решившие наслать на нас стражу, просто ради проверки. А что мы скажем? Что живём тут с разрешения хозяина? И что? Наш статус беспризорников это не отменяет. Не БОМЖи, но родителей или опекунов от этого у нас не появилось. Вот уж нет! Следим за собой, ведём себя осторожно.

Я закрыл изнутри парадную дверь на ключ. Благо замок позволял это сделать. Ключ сунул в карман, а сам вышел через чёрный ход.

На улице меня сразу накрыло холодом. Крупа с неба больше не сыпалась, но чёрные тучи никуда не делись. Лишь нависали, вызывая тревогу и приступы клаустрофобии. Такими низкими и тяжёлыми они были. Температура ощутимо понизилась. Я даже не знал сколько сейчас. Но если, даже когда шёл на встречу со сетзевиком, я ощущал озноб, то сейчас я готов был бежать, лишь бы не отморозить себе что-нибудь. Жаль, моя куртка осталась у Марфы. Идти сейчас за ней было поздновато. Только завтра. Надеюсь, до утра мне не придётся долго гулять по улице.

Лавка угольщика встретила меня тёмными окнами.

Неужели, хозяин ещё не вернулся? Я подошёл к двери и расслышал какой-то шум.

Внутри кричали. Нет, не просто кричали — ругались на повышенных тонах.

Я рванул дверь и пробежал через помещение лавки за две секунды.

Ругались за дверью пристройки.

Голос угольщика был пьяным. Язык заплетался. Он едва мог выговаривать слова. Ему отвечал Бивень. Я слышал, что он сдерживается, но прекрасно понимал — ситуация на грани.

От автора:

Меня предали, убили и забрали всё, что я строил годами. но настоящий инженер умеет строить с нуля даже в теле жалкого работяги. Я иду возвращать своё. https://author.today/reader/595497

— Что случилось? — как можно мягче спросил я.

Угольщик не обернулся. Она, кажется, вообще не заметил моего прихода. Бивень попытался ответить, но угольщик попёр на него.

— Вы кто такие⁈ — орал он. — Я вас вообще не знаю!

— Вы сами пустили нас переночевать. Помните? — пытался успокоить его Бивень, но угольщик словно забыл всё, что было днём, и никого не узнавал.

Был у меня такой товарищ.

Могли дружно сидеть компанией до какого-то момента, а затем он наливал очередную порцию и говорил:

— Вот сейчас выпью, и всё! Отрублюсь.

И сколько бы ему ни говорили, сколько бы ни убеждали… в чём смысл такого поступка? Зачем? Нет. Не помогало.

Выпивал залпом, неважно что: стопку, бокал, кружку и… переставал узнавать окружающих. От слова совсем. «Вы кто такие⁈ Как сюда попали⁈» — орал он, если гостили у него. И «Как я здесь оказался⁈» — если он сам был в гостях. Всё! Крайняя степень. Никогда не понимал такого. Или вот ещё, одно из моих любимых выражений: «Хорошо отдохнули. Ничего не помню!» Как⁈ Зачем?

Сейчас угольщик был именно в таком состоянии. И есть лишь один способ прекратить это — уложить его спать. Часто такие кадры не хотят никуда идти. Им требуется разобраться в том, что творится вокруг, хоть это и невозможно. Мозг не способен обрабатывать информацию, но что-то другое заставляет нетвёрдо стоять на ногах или сидеть, едва держась прямо, и требовать, требовать… Пока не отключится сознание, и его нерадивый обладатель не свалится в горизонталь. Хорошо при этом, если он сидел. Бывало и по-другому.

Ладно. Стоило поспешить на помощь Бивню. Похоже, у него не было большого опыта, как у меня в общении с такими типами.

— Мастер, — окликнул я угольщика. Потом добавил громче: — Мастер!

Он, наконец, обернулся.

— О! Тбя я, кжется, пмню, — едва ворочая языком, произнёс он.

Отлично! Хоть меня припомнил. Это сильно упрощало дело.

— Кто эти люди⁈

Говорил он так же, глотая и коверкая слова, но я легко мог понимать его. Не единожды я вёл подобные разговоры.

— Эти люди сейчас же уйдут. Они здесь ненадолго.

— Пусть валят!

Я обернулся к Бивню и кивнул.

— Дом наш, — тихо сказал я ему, чтобы угольщик не услышал. Не хватало ещё объяснений ему, что за дом. Решит ещё, что его и вот тогда — пиши пропало.

Бивень тут же обернулся, коротко и тихо что-то сказал Кнуту и… как ни странно, Грише.