Но сам не сдвинулся с места. Сейчас он стоял между угольщиком и притихшими, сжавшимися в один тревожно смотрящий и шевелящийся комок ребятами.

— Где у вас кровать? — спросил я громко, обращаясь к угольщику.

— Чего⁈ — проревел тот.

— Кровать! Спать!

— Я не пущу никого спать в свою кровать!

Вот эту фразу я разобрал с трудом. Слишком уж тяжело она далась угольщику. Тут был не только виноват язык, что-то не так было с самой идеей. Слишком уж эмоционально отреагировал угольщик на простой вопрос. Он брызгал слюной, махал руками. Бивню даже пришлось чуть отступить, но он всё равно продолжал контролировать ситуацию. Впрочем, как и я.

Я поймал угольщика за шиворот, не дал завалиться вперёд.

Кто-то из мелких пискнул, когда пошла возня.

— Быстрее, уводи их! — сказал я Кнуту.

Но тот и так торопился. Организовывал цепочку, чтобы проскользнуть мимо разбушевавшегося угольщика. Мы с Бивнем вцепились с двух сторон, в начавшего падать, но одновременно, размахивающего руками хозяина лавки.

Рядом с ним даже Бивень выглядел ребёнком. Коренастым, широким, но именно ребёнком. Сам угольщик мог легко снести нас массой. Но мы справились. Удержали порыв.

— Вам нужно спать, — мягко и спокойно произнёс я.

Старался, чтобы тон был чуть напевным. Как колыбельная младенцы. Слова неважны, главное — тональность, успокоение.

— Спать…

Угольщик уставился на меня вмиг осоловевшими глазами.

— Там!

Он указал на дверь, ведущую из пристройки, за которой только что скрылся Корж — последний, кто выходил отсюда.

Отлично!

— Идём. Аккуратно.

Мы с Бивнем, поддерживая под руки угольщика, повели его в лавку.

Но проходя узкий проём, не удержали. Мне пришлось отпустить со своей стороны. Иначе пройти было нереально, и угольщика занесло. Бивень не удержал.

Глухой удар об косяк, и угольщик беззвучно осел на пол. Хорошо хоть сознание не потерял. Не представляю, как мы бы его тащили дальше.

А в проходе оставлять было бы нельзя. Стены пристройки хоть и прилегали плотно, и дверь открывалась прямо в лавку, но из щелей сифонило так, что оставь тут на ночь воду, утром найдёшь ледышку.

Говорят, холод отлично протрезвляет — это неправда. Только определённая температура. А выход на свежий воздух в первый момент, наоборот, пьянит сильнее. Мне как-то объясняли, что в организме запускается процесс переработки алкоголя, зависящий от количества кислорода, поэтому вначале человек пьянеет сильнее. Ненадолго, но вот так. А пьяный легко может замёрзнуть насмерть. Возможно, перед смертью он и протрезвеет, вот только сделать уже ничего не сможет.

Я не желал плохого нашему работодателю, хоть он и совершенно не умел пить. Так что, оставлять нельзя. Я прошёл внутрь, перешагнул через вяло шевелящееся тело. Бивень следом.

Уже из лавки мы принялись тащить на себя обмякшего угольщика, пьяно пытающегося сопротивляться. Но нам удалось. Мы даже смогли поставить его на ноги.

Как ни странно, недолгое лежание в холодном проёме, пошло на пользу.

— Ты отважный пацан! — ткнул в меня пальцем угольщик. — Мог бы бросить здесь старого, никому не нужного человека и уйти. Но ты тащишь меня куда-то. Брось…

— Идём, — ответил я.

Прекрасно понимаю, что алкоголь в нём чуть подвыветрился и сейчас начнёт требовать разговора. Что ж, пусть болтает что хочет, главное — идёт, куда ведём.

Наконец, мы полностью втащили угольщика в лавку и закрыли дверь. Сразу же стало теплее. Между лавкой и пристройкой, как тамбур между вагонами — вроде и дверь, и там, и там тепло, но сквозь щели проходит столько холода, что успеваешь замёрзнуть, пока делаешь эти пару шагов.

В лавке я толком никогда не был. Только проходом в пристройку. А потому не представлял, как здесь всё устроено. Огляделся.

Входная дверь — довольно большая. Два высоких окна, они же витрины. Очаг в дальнем углу. Сейчас в нём горел огонь, а рядом валялось на боку старое деревянное кресло-качалка. Тут же стояла початая бутыль какой-то мутноватой жидкости. Ближе к очагу ещё одна — пустая.

Справа от очага выходила низкая дверь — сейчас запертая.

Угольщик, хоть и сильно шатался, и нам приходилось ловить его на заносах, но тянул он однозначно к той двери.

Бивень, придерживая хозяина под руку, толкнул дверь. За ней оказалась спальня с низким потолком и грубо сколоченной односпальной кроватью. Постельного белья, как такового, не было. Лишь два тонких тюфяка побольше и один пухлый поменьше. Видимо: матрас, одеяло и подушка.

— Я подержу его, поправь, — сказал Бивень и вцепился в угольщика двумя руками.

Верное решение. Я бы такую тушу один не удержал.

Я быстро поправил постель. Мы подвели и усадили угольщика на край кровати.

— Это всё вы! — чуть запинаясь, произнёс тот. — Вы виноваты!

Я посмотрел на него, но промолчал.

— Вы! Беспризорники…

Второе слово он выговорил с пятого или шестого раза.

Понеслось… Теперь будем высказывать претензии?

Бивень вопросительно взглянул на меня. Мол, довели до кровати, уходим?

Я понимал, что теперь угольщик и сам может справиться. Вот только мой опыт говорил: пока не уложил, есть шанс, что снова поднимется и куда-нибудь попрётся.

Потянув за рукав, я попытался повалить угольщика на кровать.

Но не тут-то было. Тяжёлый, да ещё упирается.

— Нет! Ты послушай! Если бы не вы, я был бы… был бы… я подавал надежды! У меня могло быть будущее.

Он на секунду замолчал, и его взгляд вдруг стал осмысленным. Но это лишь на мгновение. Затем глаза снова расфокусировались, но зато он продолжил:

— Нахрен я спасал его? А? Вот зачем⁈

Похоже, угольщик сейчас мог либо осмысленно смотреть, либо говорить. Задав вопрос, он снова уставился на меня.

— Может, потому, что вы хороший человек? — предположил я.

Бивень покачал головой, и едва заметно усмехнулся. Было видно, что он слегка расслабился. Подопечные ушли, угольщик доведён до безопасной кровати. Теперь он просто мог послушать.

Собственно, я тоже. Моей задачей осталось заставить угольщика улечься и укрыться одеялом. Как показывала практика, после этого человек уже не порывался встать. Просто засыпал. Мозг словно переключался в другой режим, осознав перемену в окружающем пространстве.

Но сейчас угольщик никак не хотел угомониться. Ему требовалось что-то сказать.

— Да! — уверенно заявил он. — Я спас его! Мог бы и оставить! Тонешь, и хрен с тобой! Но я спас! А потом от меня ушла жена.

Я посмотрел на угольщика. Логика его подводила. Связи между этими утверждениями я не видел.

— Нет… — подняв руку, угольщик поводил пальцем перед носом. — Нет! Он не виноват. Я сам. Всё из-за меня.

Он вдруг уронил голову и всхлипнул.

— Я хотел стать Ростком.

Бивень нетерпеливо мялся уже у двери. Похоже, его этот разговор совершенно не интересовал. Впрочем, что ждать от пьяного бреда?

— Иди, — тихо произнёс я, — Я уложу его.

Бивень помотал головой и сделал знак рукой, мол, нет, сваливаем вместе. Я покачал головой в ответ. Нет. Я доведу дело до конца.

Бивень вздохнул, пожал плечами.

— Уверен? — тихо спросил он.

Я кивнул. Дверь скрипнула едва слышно, в комнату пробился свет от очага, Бивень ещё немного помедлил и вышел.

Здесь было тепло. Задняя стенка очага грела спальню. Сквозь окно в противоположной от двери стене долетало немного света с улицы. Но там уже была ночь, лишь отражались фонари в плотных облаках. Но мне этого хватало. Я прекрасно видел всё вокруг.

— Ложитесь спать уже, — мирно произнёс я, попробовав снова подтолкнуть угольщика.

— Спать… — протянул он. — Да, сейчас… Только понимаешь… он же отблагодарил меня. Он!

— Кто он?

— Беспризорник тот чёртов!

Угольщик так резко переходил от воспоминаний и вполне тёплого отношения к тому, о ком говорил, к резкой и, судя по тону, давней ненависти.

— Он, понимаешь… мне сток принёс. Крохотный. Вот такой.