— Не даст.

— Кто… чего не даст?

— Человек один. У Неля кольцо его было.

Майка резко замолчала, и ведьма не стала давить: придет время — сама все выложит. Вернулась к вопросу о вещи, подначила:

— А ты обхитри его! Тебе же не насовсем нужно.

— А как?

— Больно я знаю, как, — ведьма потянулась, зажмурившись, глядя на плывущие между ресницами радужные круги. — Если у тебя голова на плечах, а не пустой горшок — думай.

Высвистали Масю, пошли к дороге.

Майка так глубоко задумалась, что несколько раз умудрилась застрять в валежнике и шлепнулась, перебираясь через обомшелое бревно. Агле пришлось ее ловить и поддерживать, чтобы что-нибудь себе не сломала.

— А если я гадалкой буду? — долговязая радостно взметнула косами. — Ну, про любовь-морковь, «яхонтовый, брильянтовый, позолоти ручку, всю правду скажу»?

— На судьбу, но которые врут?

Агле кивнула.

А девчонку уже несло. Похоже, имелся немалый опыт.

— Тут надо или про любовь, или, наоборот, про какие-либо ужасы: порчу, сглаз и венец безбрачия.

— Лучше про любовь. Ты же не напугать его хочешь! А что такое венец безбрачия?

— Одежки я раздобуду, — вещала Майка, не обращая внимания на вопрос. — По какой дороге ездит — знаю. А вот…

Она обернула к ведьме круглые испуганные глаза:

— Агле! Котик, солнышко! Побудь рядом, когда я гадать ему стану. Мне тогда не так боязно будет.

— Он что, тебя съест?

— Не съест. Он хороший. Стесняюсь я, — Майка закусила кончик косы и опять умоляюще сложила ладони.

— Он меня заметит, — кашлянула ведьма.

— А ты на дерево залезь.

— Вот еще… По деревьям лазить, — пробурчала Агле, почти сдаваясь. Да и любопытно было взглянуть на незнакомца. Будет что Гражине докладывать. — А если все равно заметит? Или собаки учуют?

— Он не берет собак. И охрану не берет. Отец уже сколько ему пенял! И не переспорил, — Майка важно придержала пальчиками подбородок. — Тебя не догонит конно в лесу. А пешком не побежит. Он сперва был раненый, а потом попал под грозу и простудился к тому. Он слабый.

Агле фыркнула ежихой, пытаясь переварить обрушившийся на нее ворох сведений. Неужто девчонка, пока жених в тюрьме, завела себе другого? Когда за кем-то раненным ходишь — срастается быстро.

— Ну как же слабый, когда верхом ездиет?

— Слабый. Но упрямый.

У Майки все же вышло Агле уломать, и на следующий день часом позже полудня ведьма лезла на дуб в условленном месте — по дороге из замка Ауле к морю. Дуб был очень похож на тот, с висельником: плотный, раскидистый, с морщинистой корой. И Агле, заткнув подол за пояс, светя голыми ногами, вскарабкалась по наростам, как по ступенькам, и заняла место в невысокой развилке толстых сучьев. Свежая листва и переплетение веток скрывали ее от чужих глаз. А сама ведьма, раздвинув ветки, могла видеть пустую дорогу в обе стороны и колючие башенные крыши над лесом вдалеке.

Майка пряталась в кустах напротив.

К делу маскировки отнеслась долговязая серьезно. Увидев ее, ведьма едва не скончалась от хохота.

Натянула на себя Майка три просторные пестрые юбки разом, подвязав веревкой, чтоб не упали. Напялила растянутую, вымазанную сажей кофту, которой, должно быть, протирали печку изнутри поварята. На грудь под кофту запихала две подушечки. Голову до бровей замотала рваным платком. Глаза намазюкала. Ну и щеки вымазала сажей пополам с румянами. Чучело. Сама испугалась бы, если б увидела.

И только на ногах, боясь сучков и случайных колючек, оставила долговязая собственные сапоги. Все равно под длинными юбками их не видно.

Юбки эти, похоже, Майке здорово мешали: путались в коленях и успели нацеплять колючки и грязь. Девица сердито поддергивала их и сквозь зубы ругалась, ерзая так, что тряслись ветки.

Масю она в этот раз с собой не взяла.

Всадника Агле с дерева углядела прежде, чем услыхала стук копыт, заглушаемый подлеском. Ехал он один, шагом, никуда не торопясь, на соловом солнечном коне, иногда задевая ветки, и лещина над тропой качала пышными листьями.

Всадник вовсе не казался слабым. Держался прямо, словно окутанный плащом спокойной уверенности. А когда подъехал ближе, Агле едва не слетела с дерева.

Чтобы тотчас плыть через озеро и оставлять бусики в сухом выворотне.

Это был ар Юрген князь Вакарас, что сбежал с казни, оборотившись в ужа. И кого по приказу не поверившей в его смерть сестры вторую неделю тайно, остервенело и безнадежно искали по Састине и окрестностям крыжаки, все сильней расширяя круги.

Если Агле преподнесет хозяйке такой дар... Да Гражина ей не то что волосы вернет. Еще и приплатит сверху! «Или убьет, когда ты перестанешь быть нужной», — произнес внутри трезвый голос.

Променять жизнь Юргена на свою свободу? Щеки сделались горячими от стыда.

Нет, она не станет торопиться. Этот человек на покойного князя вовсе и не похож. Агле того сверху на площади тогда толком не разглядела! А Гражина ведьме не простит, если та зря ее потревожит.

А сходство поражало. Брат был чуть старше Гражины, но казался юным. Цвет волос, глаза, даже движение, которым он откидывал ореховые волосы — все у них было одинаковым. И при этом от него исходило то, чего не было у Гражины: спокойная доброта.

Вот и на нищенку, сиганувшую из кустов, Юрген плеть не поднял. Только твердой рукой удержал шарахнувшегося коня.

«Да что ж она творит?! — с внезапной злобой подумала Агле о Майке. — Она ж не убивать его собралась!»

Князь поправил пистолет за расшитым поясом. Глаза цвета весенних листьев улыбались из-под ровных бровей. Потом лицо дернулось, скривилось, и он зашелся в громком хохоте, прижимая руки к груди.

— И кто ты, чудо лесное?

Правда, дед Роман вместо «чуда» в отношении тупых сельчан использовал совсем другое словцо, припомнилось Агле. Но в чужие уста его не вложишь.

Майка обиженно зыркнула наверх, точно ведьма думала слишком громко. Опустила очи долу и затараторила:

— Протяни руку, мил человек, погадаю, всю правду скажу... Что было, что будет, чем сердце успокоится.

Не слезая с коня, князь подал долговязой руку с кольцом. Майка затрепетала, должно быть, увидев вожделенную вещь у себя под носом.

Но еще сильней затрепетала Агле на дереве, представляя, как рука князя: тяжелая, теплая — касается ее собственной нагой кожи.

— Ну, и что же ты молчишь? — усмехался князь.

Долговязая облизала губы. Зеленые глаза Юргена смотрели на нее с легкой насмешкой, щурились, очень яркие на смуглом лице.

— Любят тебя…

Агле заметила, как рука князя дрогнула.

— Откуда ты…

— Позолоти ручку… всю правду скажу… — заголосила Майка. — Позади тьма, впереди свет… И дева, что спасет…

Юрген достал кошелек.

— Не-а, — ряженая отступила, мотая головой: — Денег не возьму. Это вот дай!

Кольцо с его пальца ответило веселым лиловым зайчиком.

Конский бок неожиданно оказался у Майки перед носом, крепкая рука перехватила запястье. Долговязая жалко пискнула.

А Агле забыла, как дышать.

Происходило то, о чем ей говорил дед Роман. То, что уже случилось там, в Састине, на площади. Но Агле лишь смутно чувствовала, не осознавая. В жизни каждой девушки наступает время, когда неясное томление, смутные сны обретают плоть. Это не на Майку — на нее сейчас смотрел Юрген глазами цвета юной листвы так, что у ведьмы теснило в груди и дрожали и подгибались колени. Это не по Майкиной — по ее руке скользила к локтю крепкая ладонь.

«Я добьюсь тебя, — шепнула Агле. — Все равно Майка любит другого».

— Кто тебя подучил?

— Ни…кто.

— Не ври мне.

— Никто! — Майка готова была скорей умереть, чем выдать подружку. — Я сама… я всю правду… И про любовь. Все!

Она ткнулась щекой князю в колено и непритворно заплакала.

Лицо Юргена побледнело. Рывком он содрал кольцо с неровно вспыхивающим аметистом, надел Майке на палец.