Долговязой Агле отвесила еще пощечину.
— Помолчи! Дай подумать!
Думала она недолго. Майка и сама подсказала решение:
— Если уж замуж силком, — пыхтела она, по привычке кусая кончик косы, — то первым Юрген у меня не будет. А там... как-то образуется.
Ну да, первый раз не с ним, и второй... забрюхатеет, думала ведьма с презрением, и князь сам на нее не взглянет.
Любовные чары она наводила кое-как, не тем была занята голова. Зато сурьмы, румян, дорогих духов не пожалела. И велела Майке крадком пробраться к себе и надеть самую красивую ночную рубашку и самую дорогую, что у нее в сундуках была.
И только под дверями Неля, переступая на холодном полу, опомнилась, какую же совершает глупость. И подлость по отношению к Юргену. Ведь побудь с ним Майка хоть раз — поймет, оценит, ни за что с ним расстаться не захочет. Да этот Нель просто мыша, моль бледная рядом с ним! А что втемяшились долговязой великие любощи — так с кем такого в семнадцать лет не бывает? Не головой тогда думают.
Но отступать было поздно.
Внутри спальни вроде как что-то шорхнуло. И зазвучало глубокое сонное дыхание.
Майка оглянулась на Агле, умоляющими бледными глазами посмотрела в темноте:
— Ну... я пошла?
— Да иди уже! — ведьма толкнула ее в спину. Судьба была на Майкиной стороне — барон засов на двери не наложил.
Дверь со скрипом растворялась. В комнате — куда не доставал свет от окна — было так же темно, как в коридоре. Долговязая вошла, выставив руки перед собой, запнулась за сундук, ойкнула. И тут что-то пошло не так. Не спал барон. Возможно, сделал куклу на кровать из подушек и одеяла, чтобы обмануть противника. А сам набросился сзади. Майка задушенно пискнула... Сверкнул в лунном луче нож.
— Тьфу, я ж тебя чуть не убил! — взревел барон. — Майка! Леший тебя раздери! Что ты здесь делаешь?!
Она завозилась, должно быть, терла шею. Агле бы уйти неслышно, но ноги словно пристыли к полу. А Береш, чиркнув огнивом, зажег свечку в стеклянной абажуре.
— Ой, больно! Я пришла.
— Вижу, что не прилетела.
Тут снова захохотал филин, и Майка прижалась к Нелю дрожащим телом. Тот легко обнял ее, усадил на кровать. Влил в рот вино из кубка, несмотря на сопротивление.
— Спаиваю тут мелких!
Все это видела Агле в приоткрытой двери, как в раме. И оно казалось ненастоящим. Ведьма неслышно вздохнула, разом желая, и чтобы у них все сладилось, и... наоборот. Голоса из гримуара захохотали не хуже филина. Агле прижала ко лбу ладонь.
А Майка вскинулась, завизжала:
— Я не мелкая! Мне восемнадцать будет. Осенью.
— Вообще-то — будущей весной. Для меня ты всегда будешь мелкая. Кто тебе коленки залеплял подорожником, когда ты их разбивала?
Рука девицы как-то неожиданно оказалась в его руке, но Нель оттолкнул ее, словно жабу, едва тронув перемотанный бинтом безымянный палец.
— Можешь не прикидываться, — сказал брезгливо. — Я знаю о кольце и... об остальном. Я-то, как дурак, правда думал, пухнет палец! К Рошалю тебя отвести хотел. Или к этой твоей... лисе драной.
— Не смей Агле ругать! А то...
— А то что?!
Майка виновато потупилась.
— Я извиниться пришла. А то вы послезавтра уедете и — всё.
Нель хмыкнул:
— Почему всё? Лично я вот помирать не собираюсь. Да и за что извиняешься?
— Что в тебя плюнула. А потом тебя…
Майка заревела. Барон сунул ей платок:
— Это никак не связано. Это мне перед тобой извиняться надо, дурища. Что втянул в такое. И домой не отправил.
— Я и так дома! Отвернись, пожалуйста, а то я стесняюсь, — пробормотала Майка жалким детским голоском.
Нель послушался. Майка шуршала и шелестела, раздеваясь. А Нель широко зевнул и уронил голову. И мигом проснулся, стоило девице его позвать. Долговязая скинула платье, оставшись в невероятно просторной и длинной складчатой ночной рубахе из плотного льна, до горла застегнутой на жемчужные пуговки. Тонкое зубчатое кружево украшало угловатый и невероятно широкий отложной воротник. Снаружи виднелись только голова на тонкой шейке и пальцы рук.
Барон расхохотался не хуже филина. Агле тоже зажала кулаком рот. Лучше уж вовсе без рубашки, чем в такой! Все ее любовные чары просто... померли... От смеха, не иначе.
А Майка обиделась. Она-то полагала себя невероятно привлекательной и желанной! Задрожали губы и ноздри, глаза наполнились слезами. Пальцы судорожно комкали подол. После дернулись к вороту и стали расстегивать пуговку одна за одной, обнажая грудь. Кожа была куда темней рубахи. Но юные холмики с капельками сосков сияли.
Агле задохнулась. И увидела, что Неля проняло. Его соски тоже отвердели и дернулись вперед, а ткань на штанах между бедрами вспухла.
— Майка, прекрати! — он решительно запахнул на девице рубаху. — Не думаешь же ты, что я стану гадить в доме своего спасителя и друга, насилуя его дочь?
Она заморгала, брызгая слезами с ресниц:
— Я сама пришла!
— Это неважно.
— Если ты мужчина и знаешь, что такое любовь — не говори «нет».
Что она несет, подумала Агле? Зачем болтает, когда нужно действовать?!
— Цитатами из интернета меня не проймешь!
— Это не интернет! Это на стене в Помпеях было написано! Ты нам сам рассказывал!
— А Юрген... что?! — словно идя по болоту, пробормотал он. — Ты иди, Майка. Я спать хочу. После поговорим.
— Меня за него выдадут! — взялась трясти его долговязая.
— Не выдумывай, — белобрысый зевнул, отстраняясь. — Я тебе говорил, что ты моя рабыня? А значит, моя собственность? Даже если не говорил — без меня не выдадут. Вон хоть у Рошаля спроси. И отцепись уже!
Агле чувствовала, что он на грани. Еще миг — и завалит дурищу на постель.
Майка замахнулась. Но драться не стала, всхлипнула:
— Ты меня не любишь! Не понимаешь... Меня после обручения вообще отошлют... куда-то! Не помню, куда!
Ведьма подумала, что это будет лучший выход. Для всех. И если она сама будет рядом, а Майка — далеко, Юрген вообще перестанет о долговязой думать.
А барон непочтительно заржал.
— Ужас-ужас-ужас. Майка, брось! Тебя защитить хотят...
— Раз я твоя рабыня, я с тобой останусь!
Она вытянулась на постели, принимая позу, которую считала самой обольстительной. Выглядело это смешно, нелепо и, как сказала бы Гражина, подумалось Агле, вульгарно. Но пот полз у барона по лбу, губы пересохли, а уд рвался из штанов.
Береш вцепился в стеклянный кувшин обеими руками и хлебнул. Вино потекло по небритым щекам и подбородку. Взгляд скосился... Агле поняла, бырон видит! Бегущих-текущих вокруг груди и лона Майки стеклянных змей, сладко воняющих любовными чарами.
— Агле! С.ка! Я ей голову откручу! Зачем это ей?!
Взбешенный Нель швырнул в Майку ее же платьем. И грубо выкрикнул:
— Одевайся и пошла вон!
Она путалась в подоле и рукавах, и барон, не обращая внимания на слезы и ойканье, натянул дуре платье через голову, кое-как обдернул:
— Пошла! Нет, постой!
Перекинул Майку через колено и пару раз от души шлепнул по упругим ягодицам.
— А вот теперь пошла!
И стал остервенело расчесывать себя между бедрами.
А Майка в слезах и соплях выскочила из спальни, едва не снеся Агле с ног. Снова сунула голову в дверь:
— Я тебя ненавижу!!!
Дробно простучали пятки по камню. Барон зевнул. Связал узлом светлые волосы и побрел к двери. Плотоядное выражение его лица заставило ведьму шарахнуться и сбежать.
Она уже думала, что на сегодня избавлена от этой сладкой парочки, и пора выбираться из замка — как на плаху. Но Майка, словно ведомая темным инстинктом, врезалась ведьме в живот:
— Он меня не любит!!!
—Тихо! — Агле заволокла долговязую в ближайшую комнату. Она чувствовала: Нель тоже рядом. Но шептать не стала. Голоса из гримуара подсказали, что если барон Береш увяжется следом, то гонец Гражины не изнасилует ее больше. И к чему ждать случайного спасителя, когда можно привести его с собой? Ведьма не чувствовала себя ни злой, ни коварной. Просто игрушкой больше быть не хотела.
