— Что ты... как ты здесь?

— Я сбежала-а!!! — губы Майки дергались, слова выходили невнятно. — А он... совсем умер?

— Совсем, — сказала Агле, почти уверенная, что волк не оживет.

— Конь испугался, я упала. Я никогда таких больших не видела...

Ведьма поспешно ощупывала Майке руки-ноги-ребра, нет ли переломов. Упала девчонка удачно: на моховую подушку. Только нос расцарапала.

— Я тоже. Он бешеный, видимо...

— Сожгите,-- приказал Юрген воинам. И жестко выпрямив спину, зашагал с полянки на свет костров.

— А с ней что делать? — окликнули его.

— С нами поедет. Не спускайте глаз.

— Ой, я думала, он меня убьет... — бормотала Майка, опершись на Агле, хромая к палатке ведьмы.

— И я бы убила! Тебе же сказано было дома сидеть! — рявкнула ведьма, не выдерживая детской наивности подружки.

Майка, на удивление, не огрызнулась, только чакала зубами. Ведьма напоила ее вином из баклажки и поделилась одеялом.

— Ты же вообще заблудиться могла!

— Да не... — долговязая сонно зевнула, пробуя свернуться клубком, чтобы из-под одеяла не торчали ни ноги, ни шея. — Я за вами ехала. Ну, почти. Как ты мне объясняла тогда. Я... вы же за Берешем едете, да? Мне... Наталья обмолвилась.

— Ох... протянула ведьма утомленно, ее и так целый день мутило, и спать хотелось неимоверно. И заснуть — никак.

— А он не смел на меня орать! И замахиваться... Я... я ему не кукла и не невеста.

— Как же нет? И радуйся, что не жена пока. Он бы с тобой иначе поговорил, что ослушалась, — Агле было горько, и она давила из себя то, о чем даже подумать боялась. Чтобы разом уже.

— Да никогда! — подскочила Майка, задев низкую полотняную крышу. — Я еще отцу пожалуюсь!

— И он тебе всыплет. А как ты сбежала?

— Ну, Наталье сказала, что есть хочу, потом запоры заперла. А потом связала простыни, все, какие есть. И от стенки отталкиваясь, сползла. Да там запросто.

Агле жарко покраснела. Ей вот самой не хватило отваги. И мысль связать простыни даже в голову не пришла. И вообще, куда она от Юргена?

— Ладно, спи. Он завтра подобреет.

Долговязая фыркнула:

— Очень мне надо! Средневековье какое-то.

И всхлипнула:

— Я к Нелю хочу. Я его только люблю, и все. И никакой Юрген мне не надо.

И стала теребить на пальце кольцо Магистров, но то опять не снялось.

Утром поднялись рано. Девицу гоняли наравне с остальными за растопкой, за водой и посуду мыть. Занимался серенький рассвет, между кустами с переплетенной паутиной и мшистыми деревьями тянулся слабенький туман. Птицы едва пробовали голоса.

Когда все имущество было свернуто, упаковано, погружено, и отряд галопом тронулся с места, Агле чудилась ползущая издалека вонь паленой шерсти. Скорее, чудилась. Волка подпалили и прикопали еще ввечеру и с подветренной стороны.

Краснели по сторонам на кустах ягоды крушины. Майка потянулась съесть, пришлось ударить ее по руке. Долговязая долго дулась, а после сменила гнев на милость и уболтала ведьму вусмерть. Юрген ехал впереди отряда и успешно делал вид, что никакой Майки с ними нет.

К вечеру следующего дня передовые дозоры князей Витольда и Юргена встретились. Перемешались. Повевали над обоими лилово-белые треугольные флаги.

А там подтянулись основные отряды и со стороны Витольда две лошадки, между которыми на плащах везли спасенного барона Береша. На здешних дорогах ему так было лучше, чем на телеге с сеном, в возке или даже карете с княжьими гербами: потому что сколько ни подкладывай подушек, на трактах все одно душу вытрясет. Не говоря уж о гравийных проселках или лесном бездорожье с валунами, принесенными некогда ледником, и корнями могучих деревьев. Волокуша — не лучшее тоже.

А иноходцы шли мерно, и всадники умело ими управляли, чтобы раненого не трясло.

Агле (да и Майка) глядела во все глаза: никогда ей не доводилось еще видеть столь разных и столь похожих людей.

— Так это лекарь замковый, — указала долговязая, — Лабас. "Добрый".

Ровно ничего доброго ведьма в нем не заметила: тощий, склизкий, со свешенным носом записного пьяницы и суровым выражением точно обсыпанного мелом лица. Глаза водянистые, серые — как северное море на мелководье. Меховой упелянд и набитая лекарская торба через плечо.

Зыркал он так, что душа должна была уходить в пятки, и у всех, включая графа, отпадало желание хоть о чем-то Лабаса просить.

Агле подозревала, в какой скандал выльется ей копание в его ящиках. Голоса из гримуара намеки на это тоже делали.

На Майку лекарь глянул с уксусным выражением лица и едва приподнял шапчонку, обшитую узким меховым рантом, с лысой головы.

— Зачем еще девиц приводить было? — спросил он коллегу с другого коня. Крой упеляндов, меховые отложные воротники и даже порыжевшие сапоги их были одинаковы. И при боку второй тоже сумку лекарскую имел. Но выглядел, точно мореный дуб: темная кожа в морщинах и нездешний разрез карих, близких к черному глаз. Никакой щетины, не куксился, светил белозубой улыбкой.

— А вы, князь! — накинулся на Юргена Лабас. — Я же вам предписание оставлял и этой... сиделке вашей, что вам в постели еще до седьмицы быть должно. Поостеречься бы могли.

А второй спрыгнул, замотал поводья за куст лещины, и крепко ара Вакараса обнял. Кулаком стукнул в плечо:

— Ах, не усидел?! Я так и говорил Витольду.

— Это дядя Рошаль, — пискнула Майка. Агле припомнила: законник, преуспевающий адвокат, возможно, ренкорский шпион. Хотя он не был похож на шпиона. На лекаря. И хорошего человека. Преданного Юргену. Надо будет спросить у того, как все же они познакомились. Когда-нибудь. Если князь будет тебе настолько доверять, произнес внутри ведьмы сухой голос. Вот бы рассказать ему все. И о Катином Яре, и о Гражине!

— И папа! — от голоса долговязой зазвенело в ушах.

Майка подалась за спину подружки. Тут и Витольд, новоиспеченный князь Вакарас, подошел, бросив поводья оруженосцу. Они с Юргеном также обнялись. Граф кинул ничего доброго не сулящий взгляд на дочь.

— А...

— Не ругай ее, Витольд. Я... потом, — Юрген опустил глаза и пошел к носилкам, которые уже отвязали от коней и аккуратно спускали на лапник под широкой сосной шестеро воев, стараясь не потревожить ара Неля. Тот держался, стискивал зубы, под бледной кожей ходили желваки.

Агле с Витольдом пошли за Юргеном, Майка всхлипывая осталась.

— От моих действий Подлунью стало плохо. А накануне все было зашибись?! Все цвело и пахло?!

Слова тяжело выходили изо рта Неля вместе с дыханием, мутные глаза были похожи на щелочки, вокруг лежали темные круги немочи или синяков от избиения. И все лицо было в разного цвета кровоподтеках, мелких царапинах и расчесах. Клопов в узилищах хватало, и вшей, Агле знала. Барон, привыкший к удобствам, должен был страдать от насекомых особенно сильно.

— Он бредит?

— Всю дорогу, да, — отозвался Витольд, дернув щекой. — Еще картину поминает, ту самую, из нашего детства. Где-то в доме его деда в Ардее сохранилась. Ну, та, где мы с тобой обнявшись, а за спиной кресты с распятыми.

Агле стало чуть спокойнее: если бредит — вряд ли ее узнает.

— Нель… — ладонь Юргена легла барону на плечо. Он дернулся:

— Я воняю!

— Это тина, — Рошаль жестом отстранил князя и занял его место. Стал с ложечки поить Береша снадобьем. Каким, Агле по запаху не узнала. Что-то ренкорское, видимо. — И не кривись, Юрген, после и тобой займусь. А вы знаете, почему в заводи под Твержей угри такие жирные? Рыбаки там с утра до ночи торчат, я их постоянно из окна своего дома видел.

Он накапал очередную ложку.

— А потому, что если кто умрет до конца следствия и на «тау» или костер с большой помпой его не отправишь, тело бросают в сток в пыточной. Все чин по чину, разумеется, оформив положенные бумаги и к ногам камень привязав. Оно скользит и попадает в реку.