Мужчина резко выдохнул.

— Ладно. Посмотрим, надолго ли тебя хватит.

После этого он развернулся и начал быстро спускаться вниз по лестнице, тяжело ступая по бетонным ступеням.

Шаги постепенно стихли. В квартире стало очень тихо.

Вейра медленно закрыла дверь, повернулась и увидела, что дети смотрят на неё так, словно только что произошло что-то невозможное.

— Что? — спокойно спросила она.

Лёша выпалил первым:

— Ты на папу никогда так не орала!

— Я не орала.

— Ну… почти.

Алина молчала дольше всех, продолжая внимательно смотреть на мать так, будто пыталась понять, кто сейчас стоит перед ней.

Потом очень тихо спросила:

— Ты правда больше не будешь его бояться?

Вейра медленно ответила:

— Нет. Никто здесь не будет больше бояться.

И именно в этот момент она впервые почувствовала, что эта грязная, бедная квартира перестаёт быть просто местом катастрофы. Она постепенно становится крепостью.

Глава 8. Нулевая точка

Ночью Вейра долго не могла уснуть, несмотря на усталость, тяжело осевшую в теле после бесконечного дня, полного уборки, готовки, подсчётов, разговоров и напряжения, которое не отпускало её ни на минуту, потому что стоило закрыть глаза, как сознание снова начинало прокручивать события последних дней, смешивая воспоминания Марины с её собственными мыслями и превращая всё это в странный, беспокойный поток чужой и одновременно уже почти своей жизни.

Квартира постепенно затихала.

Сначала перестала шуметь вода у соседей сверху, потом стих телевизор за стеной, где кто-то до поздней ночи смотрел шумное шоу с постоянным смехом и музыкой, затем всё реже стали проезжать машины за окном, и только старый холодильник временами начинал тяжело гудеть на кухне, словно уставший магический артефакт, который давно выработал свой ресурс, но продолжал работать исключительно из упрямства.

Вейра лежала на узком продавленном диване и смотрела в потолок, где в полумраке виднелись старые разводы и трещины, а за окном тускло светил фонарь, окрашивая комнату в бледный серо-жёлтый цвет.

Темнота здесь была совсем другой.

В императорском дворце ночи никогда не становились по-настоящему чёрными, потому что в коридорах всегда горели магические светильники, на башнях мерцали охранные огни, по внутренним дворам двигались караулы, а в небе над столицей иногда пролетали драконьи патрули, оставляя за собой слабое сияние магических контуров.

Там даже тишина была живой.

Здесь же — обычный городской двор, мокрый снег за окном, редкий лай собаки где-то вдалеке и редкие шаги случайных прохожих, спешащих домой через сырой холод.

Чужой мир.

Она медленно повернула голову и посмотрела на стул возле дивана, где аккуратными стопками лежала одежда, которую она вечером успела разобрать и рассортировать: часть вещей требовала стирки, часть давно пора было выбросить, а несколько детских кофт и футболок Вейра отдельно сложила для ремонта, потому что ткань ещё можно было зашить и использовать дальше.

Привычка упорядочивать пространство успокаивала её почти так же, как когда-то успокаивали финансовые отчёты и идеально сведённые балансы императорской казны.

Когда всё разложено по местам — мир становится понятнее.

Но стоило ей закрыть глаза, как в голове снова начали подниматься чужие воспоминания. Сначала развод, депрессия, постоянная усталось, и, как следствие, долги, бесконечное ощущение собственной ненужности и одиночество.

Вейра невольно нахмурилась, потому что слишком хорошо знала это чувство, хотя в её мире оно выглядело иначе: роскошные залы, уважительные поклоны, отдельная ложа на придворных приёмах, просторный дом, в котором всегда было тихо после работы, и длинные вечера, когда никто не ждал её возвращения.

Никто не спрашивал, поела ли она. Никому не было важно, насколько тяжёлым оказался день. Никто не замечал, если она исчезала в работе на недели.

И почему-то именно сейчас, лёжа на старом диване в бедной квартире чужого мира, эта мысль ощущалась особенно ясно и болезненно.

Из детской комнаты донёсся тихий кашель Сони.

Вейра поднялась раньше, чем успела обдумать это движение, потому что тело уже начинало привыкать реагировать на детей автоматически, почти инстинктивно; мышцы всё ещё ломило от усталости, но двигаться стало заметно легче, чем в первый день, а значит, организм Марины медленно приходил в себя.

Она осторожно прошла по тёмному коридору и приоткрыла дверь в детскую. Комната была слишком маленькой для троих детей. Двухъярусная кровать, старый шкаф с потёртыми дверцами, стол у окна, заваленный тетрадями и карандашами, несколько игрушек в углу и одежда, аккуратно сложенная Вейрой вечером на стуле.

Алина спала наверху, крепко обняв подушку, будто даже во сне пыталась удержать контроль над собой и пространством вокруг, Лёша раскинулся внизу поперёк кровати, а Соня лежала отдельно, свернувшись клубком под одеялом и тихо сопя. Даже во сне дети выглядели напряжёнными, словно давно привыкли ожидать неприятностей.

Вейра тихо подошла к младшей и осторожно коснулась ладонью её лба. Температура стала ниже.

Соня беспокойно шевельнулась, нахмурилась во сне и вдруг едва слышно пробормотала:

— Мам… не уходи…

Что-то внутри Вейры болезненно дрогнуло так резко, что она замерла на месте.

Маленькая ладонь вслепую нашла её рукав и крепко вцепилась в ткань совершенно доверчивым, естественным движением, будто Вейра действительно имела право быть рядом, будто она и правда была для этого ребёнка человеком, который не должен исчезнуть.

Странное чувство накрыло неожиданно сильно. В её мире к ней никогда так не тянулись. Она осторожно присела на край кровати, и Соня почти сразу успокоилась, продолжая держаться за её рукав даже во сне. Вкомнате тихо тикали старые часы. Лёша сонно сопел. За окном медленно падал мокрый снег, превращаясь в серую кашу на асфальте.

Вейра долго смотрела на детей — чужих, случайно доставшихся ей вместе с этой жизнью, — и постепенно осознавала одну простую, но очень тяжёлую вещь.

Она не знает, почему она оказалась здесь и сможет ли когда-нибудь вернуться обратно. Но сейчас эти трое полностью зависят от неё. И если она уйдёт, всё снова развалится.

Под утро Вейра всё-таки ненадолго задремала прямо рядом с Соней, а проснулась от слабого серого света за окном и ощущения маленькой ладони, всё ещё цеплявшейся за её рукав.

Кухня встретила её утренним холодом и тишиной.

Несколько секунд она просто стояла возле окна, глядя на мокрый двор, а потом неожиданно поняла, что впервые за долгое время ей хочется сделать что-то не потому, что нужно выживать, а потому что это может сделать утро для детей лучше.

В памяти Марины всплыл рецепт блинов. Домашние блины с золотистой корочкой, как маленькие солнца согревают душу. Может они смогут хоть чуть-чуть растопить души этих рано повзрослевших детей.

Вейра достала миску, яйца, молоко и муку, тщательно отмеряя всё почти с привычной бухгалтерской точностью, а потом начала замешивать тесто, наблюдая, как густая масса постепенно становится гладкой и тягучей.

Когда на старой сковороде зашипела первая порция масла, квартира начала медленно наполняться новым запахом — тёплым, сладковатым, уютным.

Первый блин вышел неровным и слишком толстым.

Второй — уже лучше.

К третьему Вейра окончательно поняла принцип.

Вскоре на тарелке лежала аккуратная стопка горячих румяных блинов, от которых поднимался пар, а рядом она поставила старую банку варенья, найденную среди запасов, и заварила крепкий сладкий чай.

Первым на кухню вышел Лёша.

Он остановился в дверях и замер, широко раскрыв глаза.

— Это… нам?

Вейра чуть приподняла бровь:

— Нет. Для императорского совета.

Мальчик тихо засмеялся.

Потом появилась Соня, всё ещё сонная и растрёпанная, укутанная в большой свитер, а последней пришла Алина, которая сначала привычно насторожилась, а потом тоже невольно посмотрела на стол слишком внимательно.