— Я не прошу.

— А если попросишь?

— Сначала спрошу, можно ли просить.

Марья замолчала.

Ответ был не красивый, не громкий, не такой, о котором поют в свадебных песнях и спорят у колодца. Но он был правильный. Настолько правильный, что она не сразу нашла, чем прикрыться.

Внутри избы что-то упало. Тихон испуганно прошептал:

— Это не я! Вернее, я, но не специально!

Марья не обернулась.

— Я всю жизнь думала, что свободу надо защищать одиночеством, — сказала она тише. — Если рядом никого нет, никто не решит за тебя. Никто не потянет. Никто не назовёт заботой то, что на самом деле поводок.

Велеслав стоял рядом, но не близко. Он умел теперь это расстояние: достаточное, чтобы быть здесь, и достаточное, чтобы не давить.

— А теперь? — спросил он.

Марья посмотрела на лес.

— Теперь не уверена. Может, свобода — это когда рядом кто-то есть, но дверь всё равно открываешь сама.

Он долго молчал. Потом сказал:

— Я думал, границу можно держать только одному. Так надёжнее. Никто не ошибётся рядом. Никто не станет слабым местом.

— И как успехи?

— Долго держалась. Но не стала крепче.

Марья повернула к нему голову.

Велеслав смотрел не на лес, а на неё.

— Доверие не делает слабее, если оно добровольное.

Она усмехнулась, но мягко.

— Смотри-ка. Леший научился выводам.

— У меня был строгий учитель.

— Если ты про меня, то я беру оплату травами.

— Принесу завтра.

Слова прозвучали просто. Завтра. Не вечность, не клятва, не «судьба решила». Завтра — как возможность, которую можно принять или нет.

— Ты можешь прийти завтра, — сказала Марья.

— С травами или без?

— С травами. Но это не приглашение ухаживать.

— А что это?

Марья посмотрела на него, потом на дверь своей избы, потом на тёмный лес за его плечом.

— Приглашение прийти.

Пауза между ними стала тёплой. Неловкой, живой, без единого магического знака. Велеслав стоял достаточно близко, чтобы Марья чувствовала его присутствие, и достаточно осторожно, чтобы она могла отступить.

Она не отступила.

Сама сделала шаг ближе.

Он не потянулся сразу. Спросил взглядом, а потом голосом:

— Можно?

Марья подняла палец.

— Если ты сейчас спрашиваешь про поцелуй, то да. Если про свадьбу — я столкну тебя с крыльца.

Велеслав почти улыбнулся.

— Про поцелуй.

— Тогда можно.

Он наклонился.

И в этот самый миг с крыши раздался восторженный сорочий вопль:

— Целуются! Не свадьба, но близко!

Марья резко отступила.

Окно распахнулось, оттуда высунулся Тихон.

— Я её не звал!

Из-за забора поднялась мокрая зелёная макушка.

— Я тоже просто проходила! — шёпотом заявила Клава, держа тетрадку над головой.

За соседним плетнём кто-то слишком громко кашлянул.

— А я вообще козу искала! — донёсся голос Параски.

Коза с другого конца улицы возмущённо мекнула, явно не желая участвовать в оправданиях.

Марья медленно закрыла глаза.

— Велеслав.

— Да?

— Твой лес умеет запрещать сорокам говорить?

— Теперь научится.

— А деревне?

Он посмотрел на забор, за которым подозрительно тихо стало сразу несколько человек.

— Это сложнее.

— Тогда быстро. Пока вся деревня не принесла каравай.

На этот раз она сама взяла его за край кафтана и притянула ближе. Поцелуй получился коротким. Не сказочным, не обрядовым, не под крики лесных птиц о судьбе. Просто тёплым, настоящим и выбранным.

С крыши донёсся придушенный звук. Видимо, сорока боролась с запретом на комментарии и проигрывала достойно.

Марья отстранилась первой.

— Вот, — сказала она. — Без нити. Без обряда. Без Яги.

Из темноты у забора послышалось возмущённое:

— Я не смотрю, но горжусь! — крикнула Яга.

Марья вскинула голову.

— Вы-то откуда?

— Лесная граница рядом. Не кричи, а то все узнают.

— Уже все знают! — с другого конца улицы сообщила Параска и тут же добавила: — Я молчу!

Марья уткнулась лбом в плечо Велеслава на одно короткое мгновение. Не от слабости. От невозможности выбрать, кого первым придушить.

Он очень осторожно, почти не касаясь, положил ладонь ей на спину.

— Мне уйти? — спросил тихо.

Марья выдохнула.

— Нет. Теперь уже поздно. Они всё равно решат, что ты приходил официально.

— А ты?

Она подняла голову.

— А я решу сама.

Утро следующего дня Заречье встретило с таким видом, будто ничего особенного не произошло. Получалось плохо.

Параска здоровалась слишком торжественно. Ульяна улыбалась слишком мягко. Сорока сидела на берёзе, зажав клюв крылом, и молчала так демонстративно, что Марья сразу поняла: запрет работает, но причиняет птице страдания.

На краю деревни Клава возилась с новой табличкой. Когда Марья подошла, кикимора гордо показала надпись:

«Дорога к свободному выбору».

По краям уже были привязаны три ленточки, две кувшинки и что-то подозрительно похожее на праздничную ряску.

Марья посмотрела.

— Надпись оставить. Ленточки убрать.

— Но без ленточек выбор выглядит суховато.

— Свобода переживёт.

Клава вздохнула, но ленточки сняла. Одну всё-таки попыталась спрятать за табличкой, однако Марья посмотрела на неё, и кикимора послушно убрала.

— Учусь, — сказала Клава.

— Медленно, но заметно.

К полудню пришёл Велеслав.

С травами.

Без обряда. Без нити. Без сватов. Без сорок на плечах, что уже можно было считать большим успехом лесной власти. Он остановился у калитки, как обещал.

Марья вышла сама и открыла.

— Вовремя.

— Ты сказала завтра.

— Я не уточняла час.

— Я выбрал тот, в который меньше свидетелей.

С ближайшего куста тут же слетела сорока, сделав вид, что она лист.

Марья посмотрела ей вслед.

— Неудачно выбрал.

Они пошли к опушке. Не потому, что нить тянула. Не потому, что обряд указывал путь. Марья сама решила показать, где лучше посадить новые рябиновые обереги, чтобы старая граница держалась не на страхе, а на договоре.

Лес встретил её спокойно. На той самой опушке, где всё началось, больше не было брачного грибного круга. Грибы исчезли, тёмная трава выровнялась, а посреди поляны пробился маленький куст рябины. Листья у него были ещё нежные, светлые, но держались крепко.

Марья остановилась.

— Вот теперь порядок.

Велеслав посмотрел на рябину.

— Почти.

Она повернулась к нему.

— Не начинай. Если скажешь, что порядок будет только после свадьбы, я пересажу тебя рядом с рябиной.

— Я хотел сказать, что порядок будет, если ты иногда позволишь мне помогать.

Марья сложила руки на груди.

— Иногда. По предварительной записи.

— Приму.

— И без внезапных обрядов.

— Без них.

— Без сорок.

Он посмотрел на дерево.

На верхней ветке сидела та самая сорока и отчаянно делала вид, что её здесь нет.

— Я работаю над этим.

Сорока не выдержала.

— Свадьбы нет! — крикнула она.

Марья медленно подняла с земли шишку.

Сорока поспешно добавила:

— Но надежда жива!

Шишка полетела. Птица взмыла вверх, возмущённо треща на весь лес, но на этот раз её крик звучал не как беда, а как часть обычной жизни — шумной, наглой, нелепой и почему-то родной.

Велеслав смотрел на Марью.

— Даже не думай привыкать, — сказала она.

— Уже поздно.

Она хотела ответить колко. Правда хотела. Но слова задержались где-то между сердцем и языком, потому что в его голосе не было ни права, ни требования, ни попытки назвать её своей. Только тихое признание того, что он уже выбрал приходить туда, где его могут не пустить.

Марья посмотрела на рябину, на опушку, на лес, который больше не тянул её за руку. Потом на Велеслава.

— Тогда привыкай осторожно.

— Как скажешь.

— И не слишком послушно. А то будет скучно.