— Нельзя, — одновременно сказали Марья, Яга и Велеслав.

Клава обиженно убрала руку.

Агафья медленно поднялась. Детская рубашка всё ещё была у неё в руках. Она подошла к корням дуба, опустилась на колени и положила ткань у самого ствола. Не как приманку. Не как плату. Как прощание.

— Спи, — прошептала она.

Лес ответил тихим шелестом.

Впервые за все дни в этом шелесте не было ни зова, ни насмешки, ни чужой воли. Только печаль, старая, глубокая и уже не требующая крови за то, что однажды случилась.

Обратная дорога к Заречью началась молча, но долго молчать деревня, конечно, не умела.

Первой не выдержала Параска.

— Я сразу сказала, что каравай подозрительный.

Ульяна, шедшая рядом, удивлённо на неё посмотрела.

— Ты сказала, что каравай красивый и его надо поставить в центр стола.

— До того, как он проявил характер, — строго ответила Параска. — Нормальный хлеб характер не проявляет. Он лежит.

— Иногда черствеет, — вставил один из мужиков.

— Черствеет молча, — отрезала Параска. — Это главное.

Клава, плетущаяся сбоку с мокрой гирляндой через плечо, тяжело вздохнула.

— У каравая был слабый художественный замысел. Корни — хорошо, но без лент всё выглядело недоделанно.

Фрол немедленно возмутился:

— После сегодняшнего я официально запрещаю любые свадебные обряды у воды на сто лет.

— Ты не можешь запрещать свадьбы у всей воды, — сказала Меланья.

— У своей могу.

— А если кто-то захочет романтично у заводи?

Фрол побледнел под тиной.

— После твоего пения никто не захочет романтично у заводи.

Меланья раскрыла рот.

Вся толпа одновременно повернулась к ней.

— Нет, — сказал Демьян.

— Даже не пробуй, — добавила Параска.

— Вырази обиду взглядом, — посоветовала Марья.

Меланья обиженно вздёрнула подбородок и выразила взглядом столько трагедии, что ближайшая лягушка икнула и спряталась под лист.

Марья шла впереди и слушала всё это с неожиданным спокойствием. Ещё вчера подобная суета довела бы её до желания раздать всем по травяному отвару — успокаивающему, горькому и в больших дозах внушающему уважение к тишине. Сейчас же этот нелепый шум казался признаком жизни. Люди спорили, нечисть ворчала, Клава пыталась спасти эстетику катастрофы, Параска переписывала собственную память в более выгодную сторону.

Мир возвращался.

Криво, шумно, с тиной в волосах и недопечённой мудростью, но возвращался.

Велеслав шёл рядом. Не по необходимости. Нити больше не было, и расстояние между ними стало совершенно добровольным. Марья заметила это не сразу, а когда заметила, зачем-то сказала:

— Можешь идти ближе. Я уже не заразная невеста.

Он повернул к ней голову.

— Я не считал тебя заразной.

— А зря. От меня люди начинают думать.

— Это опаснее многих болезней.

Марья посмотрела на него с подозрением.

— Ты опять шутишь?

— Наблюдаю.

— Всё ещё неудобно отличать.

На ветке впереди вспорхнула сорока. Та самая или её такая же болтливая родственница — Марья уже не различала. Птица раскрыла клюв, явно собираясь объявить нечто громкое и разрушительное.

Вся толпа подняла головы.

Даже Клава.

Сорока передумала на середине вдоха.

— Победа? — осторожно каркнула она.

Марья прищурилась.

— Вот это слово можешь повторить.

Сорока распушилась, обрадованная официальным разрешением, и сорвалась с ветки в сторону деревни.

— Победа! Победа! Свадьбы нет, но все живы!

Марья закрыла глаза.

— Почти правильная птица. Уже прогресс.

Когда они вернулись в Заречье, деревня встретила их не прежним шумом, а тревожной тишиной.

Люди выходили из домов осторожно, будто боялись, что после живого каравая из печи может вылезти ещё что-нибудь с праздничными намерениями. Дети выглядывали из-за взрослых плеч, козы держались подозрительно тихо, а у Марьиной калитки стоял тот самый стол, на котором под рябиновой веткой лежали почерневшие остатки каравая.

Каравай больше не шевелился. Он скукожился, потемнел, потерял всякую торжественность и теперь выглядел не угощением, а доказательством того, что слухи, если их достаточно долго кормить, однажды могут прорасти корнями.

Марья подошла к столу, не касаясь хлеба.

— Это сжечь. Не в печи. За деревней, в защитном круге из соли и полыни.

Параска, к удивлению всех, не стала спорить.

— Сколько соли нести?

Марья посмотрела на неё.

— Много.

— Поняла. Ульяна, тащи большой мешок. Тот, который берегли на засолку огурцов. Огурцы подождут, они не пытались открыть древнюю пакость.

Один из мужиков неловко перемялся.

— Значит… свадьбы теперь точно не будет?

Тишина стала такой плотной, что даже сорока на крыше зажала клюв.

Марья медленно повернулась.

— Кто спросил?

Мужик посмотрел по сторонам, потом указал на козу.

Коза возмущённо мекнула.

Клава шёпотом сказала:

— Даже козы хотят ясности.

— Ясность такая, — произнесла Марья. — Никакой свадьбы не будет до тех пор, пока я сама не решу иначе. Если решу. Когда решу. И если такое чудо случится, деревня узнает последней, чтобы не успела испечь хлеб.

Параска неожиданно кивнула.

— Правильно. Нельзя девку замуж слухами толкать.

Все посмотрели на неё.

Параска насупилась.

— Что? Я учусь.

Марья хотела сказать что-нибудь колкое, но передумала. Некоторые исторические события лучше не пугать резкими движениями.

К своей избе она вернулась уже ближе к вечеру.

После поляны старого дуба, Чёрной заводи, Ягиной избушки и дома испытания собственная изба показалась почти невозможной роскошью. Низкая крыша, знакомый порог, запах сушёных трав, тёплая печь, лавка у стены, стол с царапиной на углу. Здесь всё было её. Даже беспорядок был её — хотя часть беспорядка явно принадлежала Тихону и его панике.

Сажа у печи. Перевёрнутая миска. Веник, подозрительно торчащий из-за сундука. Два узелка за лавкой, которые пытались выглядеть невинно и совершенно не справлялись.

Марья остановилась посреди избы.

Тихон замер у порога, втянув голову в плечи.

— Я уберу, — сказал он тихо.

— Уберёшь, — согласилась Марья. — И не только это.

Он кивнул. Не спорил. Не оправдывался. Не начинал с любимого «я же хотел как лучше». Это уже было настолько необычно, что Марья чуть не проверила, не подменили ли домового по дороге.

Тихон подошёл к печи, положил ладонь на тёплый бок и сказал не ей — дому:

— Я нарушил порог. Дал чужому человеку то, что принадлежало хозяйке. Решил, что знаю её счастье лучше неё. Домовой так не должен. Домовой должен беречь, а не открывать дверь чужим обрядам.

Печь тихо треснула.

Сурово, но без злобы.

Марья молчала.

Тихон повернулся к ней.

— Я больше не буду решать за тебя.

— Хорошее начало.

— Даже если увижу хорошего жениха?

Марья посмотрела на него.

Очень медленно.

Тихон сразу поднял обе руки.

— Мысленно увижу и промолчу. Как умный.

— Начинаешь выздоравливать.

Он торопливо полез за печь и достал маленький свёрток. Развернул. Внутри лежал оберег — грубый, неровный, сплетённый из рябины, красной нитки и сухого зверобоя. Узлы были кривые, зато честные. В нём не было ни брачного знака, ни намёка на суженого, ни попытки подтолкнуть судьбу в спину.

— Это на свободный путь, — сказал Тихон. — Не на замужество. Не на жениха. Просто чтобы дорога тебя домой отпускала и обратно пускала, если сама захочешь.

Марья взяла оберег.

Он колол ладонь сухими веточками, пах дымом и Тихоновой виной. Прощение всё ещё не пришло. Но что-то между ними сдвинулось. Не вернулось прежним — прежним уже не будет, — а начало строиться заново.

Она положила оберег на полку у двери.

— Уберёшь сажу до ночи.

Тихон просиял так, будто это был не приказ, а помилование.

— Уберу. И веник достану.

— Откуда?