Яга подняла посох и произнесла древние слова. Они были тяжелее человеческой речи, но в них не было брачной вязи. Не было владения. Не было отдачи. Только договор: стоять рядом, пока есть воля; держать границу, пока есть выбор; слышать друг друга, пока есть голос.

По краю круга люди повторяли свои обещания. Не стройным хором, не красиво, зато честно. Параска сбилась на втором слове и добавила, что деревня больше никого не отдаёт без спроса, даже если «очень удачный жених». Марья бросила на неё взгляд, и Параска тут же исправилась: особенно если удачный.

Фрол поклялся, что водяная нечисть не будет брать человеческое без договора. Меланья торжественно пообещала петь только по просьбе или в сторону болота. Клава, всхлипывая, сказала, что украшения без согласия больше не применяет, хотя это удар по её творческой природе.

Между ладонями Марьи и Велеслава вспыхнул свет.

Не нить на запястьях.

Не поводок.

Не брачная петля.

Тонкая светлая линия горела между их руками, пока они сами держали её. Стоило бы им разжать пальцы — она исчезла бы. И именно поэтому она казалась сильнее той, прежней.

Марья посмотрела на свет.

— Вот. Так гораздо приличнее.

Велеслав почти улыбнулся.

— Согласен.

— Запомни это слово. Полезное.

Корневище ударило.

Корни рванули из земли сразу с трёх сторон. Один пошёл к дороге на Заречье, второй — к влажной низине, третий ударил прямо в круг. Велеслав поднял лесную печать, Марья бросила в трещину полынь и соль, и свет между их ладонями вспыхнул ярче.

— Теперь! — крикнула она.

Фрол вскинул руки. Из-под земли ударила вода, тяжёлая, тёмная, с запахом заводи. Она захлестнула корневой побег, и тот зашипел. Клава бросилась к другому корню, обмотала его болотной травой и завязала так ловко, будто всю жизнь готовилась именно к борьбе с подземным злом через гирлянды.

— Я же говорила, что украшения полезны! — завопила она.

— Это не украшения! — крикнула Марья.

— Это боевые украшения!

— Потом спорить будем!

Меланья стояла у края круга, вся дрожа от желания вступить. Марья увидела, как корни снова двинулись, и поняла: пора.

— Пой!

Все вокруг одновременно побледнели.

— Точно? — спросил Фрол.

— В трещину! Не в нас!

Меланья вдохнула.

И запела.

Звук был таким, что у Параски из рук едва не выпала соль, Фрол зажмурился, Клава восторженно всхлипнула, а один из деревенских мужиков перекрестился сразу обеими руками. Но Корневищу пришлось хуже. Корни задрожали, скрутились, начали отступать от голоса, будто тот царапал их изнутри.

— Продолжай! — крикнула Марья. — Первый раз твоё пение спасает живых!

Меланья засияла от счастья и запела ещё громче.

— Зря сказала, — пробормотал Фрол.

Параска тем временем командовала деревенскими так, будто всю жизнь ждала битвы с древней подземной гадостью.

— Соль сюда! Рябину не жалеть! Ты куда вилы суёшь, там же корень, а не сено! Тихон, не стой столбом, держи пороговую линию!

Тихон повторял как заклинание:

— Не решать за неё. Помогать. Не решать. Помогать.

Домовая сила шла от него к стороне деревни тонкой тёплой полосой. Она пахла печным дымом, хлебом, сухими травами и домом — тем самым домом, который Марья выбирала сама, а не тем, куда её пытались отдать.

Корневище ревело. Дуб дрожал, но уже не раскрывался шире. Светлый союз Марьи и Велеслава входил в трещину не как приказ, а как общий ответ. Рядом с ним вставали соль, вода, рябина, голос, болотная трава, домовая защита, человеческая правда и лесная печать.

Одна сила могла треснуть.

Много разных держались крепче.

— Сейчас, — сказал Велеслав.

Марья почувствовала, как его сила собирается рядом с её ладонью, но не давит. Ждёт. Спрашивает.

— Давай, — сказала она.

Они направили свет в самую глубину трещины.

Корневище начало втягиваться обратно. Корни, которые тянулись к деревне, с хрустом уходили в землю. Чёрное дупло дуба сужалось. Лес вокруг поляны шумел, но уже не от страха, а от напряжения, словно огромный зверь выдыхал после долгой боли.

И тогда из трещины послышался голос.

Очень тихий.

Детский.

— Мама.

Агафья подняла голову.

Все замерли. Даже Меланья оборвала пение на половине ноты, и наступившая тишина прозвучала почти больно.

— Мама, отпусти.

Это не был прежний голос. В нём не было мокрой сладости Корневища, не было чужой многоголосицы. Он был слабым, далёким, настоящим настолько, что Марья не решилась ни подтвердить, ни опровергнуть. Яга молчала. Значит, тоже не отвергала.

Агафья подняла руки к трещине, но не шагнула.

Это было важнее всего.

Она плакала так, будто в ней ломались годы. Но стояла на месте.

— Прости, — сказала она. — Прости меня, девочка моя.

Голос не ответил. Только по земле прошла тёплая дрожь, и у корней старого дуба на миг мелькнуло что-то светлое — не фигура, не лицо, скорее память о маленькой ладони, которую наконец отпустили.

Марья вытащила из-за пояса рябиновую веточку и положила её у ног Агафьи. Не как прощение. Как защиту. Как знак, что боль больше не должна становиться дверью.

Корневище потеряло последнюю зацепку.

Велеслав сжал Марьину руку. На этот раз она не отстранилась.

— Сейчас, — повторил он.

— Закрываем, — сказала она.

Свет между их ладонями вспыхнул бело-зелёным, прошёл через круг, через людей, через нечисть, через старую рябину, соль и воду. Дуб вздрогнул, дупло сомкнулось с тяжёлым стоном, и земля под ногами наконец перестала дрожать.

Тишина пришла не сразу.

Сначала все ещё стояли, ожидая нового удара. Потом Фрол осторожно отпустил воду. Клава разжала мокрую траву. Меланья вдохнула, но Параска молча показала ей кулак, и русалка благоразумно не стала допевать. Тихон сел прямо на землю и закрыл лицо руками.

На старом дубе, среди тёмной коры, появилась тонкая зелёная ветка.

Совсем молодая.

Живая.

Яга медленно выдохнула.

— Граница закрыта.

Светлая линия между ладонями Марьи и Велеслава погасла сама. Не оборвалась, не лопнула, не оставила следа. Просто исчезла, потому что её больше не нужно было держать.

Марья посмотрела на свою руку.

Кожа была свободной.

Совсем.

— Вот видишь, — сказала она, не глядя ни на кого конкретно. — Можно было сразу делать без брачных последствий.

Яга хмыкнула.

— Можно было, если бы кое-кто не полез через сваху, венок и каравай.

Клава осторожно подняла голову.

— То есть свадьбы точно не будет?

Марья посмотрела на неё.

Кикимора сама быстро прикрылась гирляндой.

— Поняла. Не сейчас. Не здесь. Не вслух.

— И не письменно, — добавила Марья.

Клава спрятала тетрадку глубже в волосы.

Велеслав стоял рядом. Уже не перед ней и не между ней и бедой. Рядом. Марья чувствовала тепло его руки, хотя они давно отпустили друг друга.

— Ты могла уйти, — сказал он.

Не торжественно. Не как благодарность с поклоном. Просто как факт, который имел для него значение.

Марья посмотрела на старый дуб, на Агафью, сломленную, но живую, на Тихона, который больше не пытался устроить её судьбу, на Параску, впервые в жизни не знавшую, что сказать, и оттого ставшую почти приятной.

— Могла, — ответила она. — Поэтому мой выбор считается.

Велеслав кивнул.

— Считается.

Марья покосилась на него.

— Не привыкай соглашаться со мной так быстро. Подозрительно.

— Постараюсь спорить умеренно.

— Умеренно — это как?

— С предупреждением.

Она неожиданно улыбнулась. Устало, коротко, но по-настоящему.

Рассвет медленно поднимался над лесом. Свет ложился на старый дуб, на соль по краю круга, на мокрые гирлянды Клавы, на рябиновую веточку у ног Агафьи. Всё вокруг было грязным, измученным, непраздничным и живым.

Самое страшное больше не тянуло Марью за руку.

Но самое трудное — решить, что делать со свободой дальше — только начиналось.