Марья посмотрела на пустое место. Потом ещё раз, уже внимательнее, потому что иногда глаза в лесу тоже любили дурить. Венок не появился.

— Значит, так. Кто взял — кладёт обратно. Сейчас. И я сделаю вид, что у нас тут шутки.

Кусты не шелохнулись.

— Не советую проверять, насколько я добрая до полудня.

Молчание.

Марья подняла холстину, перебрала травы, заглянула под корзину, потом осмотрела землю вокруг берёзы. Ни следа. Ни лап, ни пальцев, ни протянутых корешков, ни мелких отпечатков лесной пакости. Мелочь, которая только что таскала хлеб, сидела в кустах так тихо, что, кажется, даже дышала через раз.

— Если это ты, любитель угощений, — сказала она, раздвигая ветви орешника, — знай: крапивная настойка у меня такая, что чесаться будешь даже в следующей жизни.

Из куста жалобно пискнули. Очень убедительно и, похоже, невиновно.

Марья обошла поляну по кругу. Проверила мох, корни, низкие ветви, заросли папоротника. Венок был не иголка, чтобы закатиться в траву. Сухой василёк, полынь, рябиновая ветка — всё это должно было быть видно сразу.

И она увидела его на другом конце поляны, там, где светлые пятна солнца резко обрывались у старого грибного круга.

Марья замерла.

Круга она раньше здесь не помнила. Белые грибы стояли слишком ровно для обычной лесной прихоти. Внутри трава темнела почти до чёрного у корней, а тонкие корешки складывались в узор, от которого Марье захотелось отступить и сделать вид, что она пришла совсем не сюда.

В самом центре круга лежал её венок — аккуратно, бережно, будто его положили туда не украдкой, а по всем правилам.

— Нет. Вот туда мы точно не договаривались.

Грибной круг промолчал. Это его не оправдывало.

Марья стиснула зубы. Всё в ней знало: не трогай, не входи, не тяни руку. Старые круги не для того стоят, чтобы девки из Заречья забирали из них свои вещи и уходили с гордым видом. Но венок был её. Не украшение, не просто трава. Её узлы, её защита, её след. Через такую вещь можно было дотянуться до человека, если знать как. А кто-то, похоже, знал.

Перед глазами мелькнула Агафья у колодца. Мягкая улыбка. Пальцы на краю венка. Тихое: «Лес своё узнаёт».

Марья вытащила из-за пазухи щепотку соли и провела перед собой тонкую линию.

— Если это ловушка, — сказала она лесу, — то предупреждаю: я в ловушках веду себя плохо. Громко, вредно и с последствиями.

Лес молчал.

Она сделала шаг ближе. До круга оставалось совсем немного. Венок лежал спокойно, но полынь в нём казалась темнее, а рябиновая ветка — краснее обычного. Будто внутри неё теплился маленький уголь.

Марья протянула руку, но не переступила границу. Только наклонилась, стараясь подцепить венок пальцами. Её тень скользнула вперёд и коснулась края круга.

В тот же миг венок поднялся в воздух.

Марья отдёрнула руку. Полынь вспыхнула зелёным огнём, зверобой засиял, сухой василёк осыпал круг искрами. Узелковая нить сама собой расправилась, вытянулась тонкой светлой жилкой и закружилась над белыми грибами.

Лес вокруг глубоко, почти по-человечески вдохнул.

Марья стояла неподвижно, глядя на собственный оберег, который теперь светился чужой силой.

— Вот теперь разговор точно будет неприятный. Для кого-то — особенно.

Венок висел над грибным кругом, будто его держала невидимая рука. Узелки на нити начали развязываться сами: семь дорожных, три от чужого глаза, один от дурного шёпота. Полынь задымилась зелёным, зверобой вспыхнул, рябиновая веточка пустила по коре тонкую огненную жилку.

Лес ответил шёпотом. Трава, кусты и тонкие берёзовые ветви дрогнули разом, а из орешника высунулась маленькая бурая морда с огромными глазами. Существо смотрело на венок так восторженно, будто видело бесплатное представление на ярмарке, и исчезло только после Марьиного сердитого взгляда.

Сверху резко каркнула сорока. За ней вторая, третья. Крики пошли по лесу от ветки к ветке, сперва птичьи, потом всё больше похожие на человеческие слова.

— Невеста-а-а!

Марья замерла.

— Что?

С другой стороны поляны отозвалась ещё одна сорока:

— Свадьба-а-а!

— Какая ещё свадьба? — спросила Марья уже совсем нехорошим голосом.

Третья птица взлетела с верхушки ели, хлопнула крыльями и выкрикнула так радостно, будто сама несла каравай:

— Леший женится!

На поляне стало на миг тихо. Даже зелёный дым от полыни будто завис в воздухе, ожидая Марьиной реакции.

Марья посмотрела на венок, потом на грибной круг, потом на сороку, устроившуюся на ветке с откровенным любопытством.

— Так. Или я надышалась багульника, или у леса сегодня очень плохое чувство юмора.

Сорока довольно тряхнула хвостом.

— Невеста! Невеста!

— Ещё раз это скажешь, и я проверю, годишься ли ты в суп.

Птица отскочила выше, но угрозу, судя по виду, приняла за начало весёлой игры.

Венок между тем закружился быстрее. Белые грибы в кругу налились слабым светом. Корни в тёмной траве шевельнулись и сложились в новый узор — похожий на переплетённые кольца.

Марья шагнула назад. И правильно сделала.

Из венка выросла тонкая зелёная нить. Сперва она была совсем короткой, как свежая травинка, пробившаяся сквозь сухие стебли. Потом вытянулась, засветилась изнутри и метнулась к Марье.

Она успела поднять руку, но нить обвилась вокруг запястья быстрее змеи.

— Да что ж вам всем сегодня неймётся меня вязать!

Нить не жгла и не резала, но держалась крепко, точно знала своё место и совершенно не собиралась спрашивать разрешения. Марья сунула нож под светлую петлю и попыталась поддеть её. Нить только вспыхнула ярче.

— Ах вот как.

Она дёрнула сильнее. Нить осталась на месте. Тогда Марья схватила её пальцами и потянула на себя. От запястья по руке прошла тёплая дрожь, неприятная не болью, а самой своей уверенностью: мол, можешь сердиться сколько угодно, девица, а завязано уже крепко.

— Развязаться, — приказала Марья.

Нить не шелохнулась.

— Я кому сказала?

Сорока сверху захохотала так, что едва не свалилась с ветки.

— Невеста ругается! Хорошая!

— Сейчас будет мёртвая, — пообещала Марья.

Второй конец нити тянулся от венка через грибной круг и дальше, в глубь чащи. Он уходил между деревьями, растворяясь в тёмно-зелёной глубине, но не исчезал совсем. Светлая жилка дрожала, будто по ней кто-то уже шёл навстречу.

Лес начал меняться. Свет на поляне потускнел. Берёзы, ещё недавно белые и спокойные, показались выше, строже. Тени между деревьями сгустились и сдвинулись ближе, будто бор решил замкнуть вокруг неё круг. Птицы стихли. Даже сороки вдруг перестали кричать и настороженно вытянули шеи.

Где-то далеко хрустнула ветка. Потом ещё одна.

Шаги были негромкими, но лес слышал их и уступал. Трава ложилась заранее. Ветки склонялись, не задевая того, кто приближался. Воздух стал пахнуть сырой корой, мхом и чем-то древним, холодным, как тень под корнями.

Марья сжала нож крепче, хотя уже понимала: если из чащи идёт тот, о ком орали сороки, нож для трав будет выглядеть не оружием, а поводом для насмешки. И всё же она не отступила.

Из тени между соснами вышел мужчина.

Не старик с бородой до колен и не кривой лесной дед из страшилок, а высокий широкоплечий мужчина в тёмно-зелёном кафтане, расшитом почти незаметным узором из листьев и ветвей. Длинные тёмные волосы лежали на плечах, лицо было спокойным, строгим и слишком красивым для того, чтобы Марья сразу решила, злиться ей сильнее или осторожнее.

Он остановился у края поляны. Лес за его спиной стоял тихо, как дворня перед старостой, только без привычного деревенского любопытства. Мужчина перевёл взгляд с Марьи на круг, с круга — на венок, с венка — на нить, потом снова посмотрел на неё и замолчал так обстоятельно, будто за века научился превращать паузу в отдельный вид наказания.

Мужчина — Велеслав, как вдруг почему-то поняла Марья, хотя имени он не называл, — всего лишь посмотрел на птицу, и сорока тут же распушилась, вытянулась и вспомнила о приличиях.