Марья это почувствовала и, не поднимая головы, сказала:

— Не стой так, будто сейчас будешь впечатляться. Это мешает.

— Ты действуешь уверенно.

— Я травница. Мне положено.

— Это не просто травы.

— А ты думал, я людей мятой от глупости лечу?

— Глупость не лечится мятой.

— Вот именно. Поэтому и не лечу. Только симптомы облегчаю.

Даже сейчас, с мокрой тварью за стенами и тёмным знаком на стекле, Велеслав почти выдохнул так, будто хотел усмехнуться. Почти. Но сдержался и шагнул ближе к столу.

— Моя сила может закрепить оберег.

Марья замерла на миг. Потом медленно подняла на него взгляд.

— Каким образом?

— Лесной печатью. Твоя вязь отрежет чужую волю. Моя удержит границу, чтобы зов не просочился снова.

— И подвох?

Он не стал делать вид, что подвоха нет.

— Если ты разрешишь, моя магия пройдёт через связь.

Марья посмотрела на нить.

За дверью что-то тихо скользнуло по дереву. Мокро. Настойчиво.

Марья сжала зубы.

— Только по моей команде, — сказала она. — Не раньше. Не глубже, чем нужно. Если почувствую, что ты лезешь туда, куда я не пустила, обрядовый грибной суп покажется тебе лёгкой закуской.

Велеслав не обиделся. Не стал объяснять, что она преувеличивает. Не сказал, что ему можно доверять. Не потребовал веры авансом. Просто кивнул.

— По твоей команде. Не раньше. Не глубже, чем нужно.

Марья несколько мгновений смотрела на него, проверяя, нет ли за словами привычного лесного «я знаю лучше». Не нашла. Это раздражало почти так же сильно, как успокаивало.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда слушай.

Печь вдруг вспыхнула. Не просто загорелась — торжественно, ярко, почти празднично. Огонь поднялся в топке ровным золотым светом, вытянулся, подсветил стол, травы, их руки и нить между ними так красиво, будто избушка решила устроить важный обряд при свидетелях.

Марья резко повернулась к печи.

— Не делай красиво. Это не свадьба.

Печь фыркнула искрой.

— Я серьёзно.

Огонь стал чуть скромнее, но всё равно светил слишком ровно. Избушка, кажется, сочла, что в тяжёлую минуту людям положено видеть, что они делают.

Марья решила временно не спорить с освещением.

Она взяла полынь, разломила стебель и положила поверх нити у своего запястья.

— Горечь от чужой воли. Чужое слово — мимо. Чужая рука — прочь.

Потом рябину.

— Красное от тёмного. Живое от мёртвого. Моё имя — при мне.

Зверобой лёг в центр круга.

— Свет в крови. Сила в сердце. Страх — не дверь.

Слова были простые. Не древние, не красивые, не для песен. Домашние слова, которыми защищали порог от дурного глаза, ребёнка от ночного крика, больного от чужого шёпота. Марья произносила их тихо, но избушка слушала так внимательно, что даже огонь почти не потрескивал.

Она подняла взгляд на Велеслава.

— Теперь.

Он положил свою ладонь рядом с её рукой. Не на неё. Рядом. Так близко, что тепло его кожи чувствовалось через воздух, но граница оставалась границей.

Лесная сила пошла не резко. Сначала воздух стал плотнее, затем под столом тихо заскрипели половицы, будто где-то под избушкой проснулись корни. Запахло сырой землёй после дождя, корой и холодным мхом. Велеслав произнёс слова на древнем языке — низкие, тяжёлые, медленные. Они не летели, как человеческая речь. Они опускались вниз, в дерево, в пол, в землю под домом.

Марья почувствовала, как его магия касается связи. Не вторгается. Спрашивает путь.

Она сжала красную нить на запястье.

— Здесь. Не дальше.

Велеслав тут же остановил силу у указанной границы и закрепил её там, где Марьин оберег уже держал тёмную прожилку. Зелёный лесной свет лёг вокруг красного человеческого узла, не подавляя его, а обводя защитой.

Марья выдохнула. Не от облегчения. Пока рано. Но от того, что он послушал. По-настоящему.

Снаружи голос снова прошептал:

— Невеста…

Оберег вспыхнул.

Красный свет прошёл по столу, по соли, по травам, по нити. Зелёный поднялся из пола и стен. Они встретились на двери, рванули к окну, захлестнули корневой знак на стекле и ударили по нему так, что мокрые линии зашипели.

Избушка загудела всем старым телом. Печь разгорелась ярче, но на этот раз Марья не стала её ругать. Свет был нужен. Сила была нужна. Даже этот вредный дом был сейчас нужен.

Оберег накрыл дверь, окно и их запястья единой вязью. Не брачной. Не чужой. Их собственной — сделанной здесь, сейчас, по выбору.

За стеной что-то резко отступило. Ударилось о защиту. И впервые за ночь издало не приказ, не зов, а злой, мокрый вскрик.

Марья подняла голову.

— Вот так, — сказала она тихо. — Сначала спрашивают. Потом входят.

Тишина продержалась недолго.

Снаружи что-то зашипело, заскребло по стене, потом отступило дальше, будто оберег обжёг не кожу, а саму возможность приблизиться. Избушка стояла крепче. Её светлые знаки больше не дрожали, печь горела ровно, соль на столе чуть потрескивала, а красная нить на запястье Марьи пульсировала рядом с зелёной — не подчиняясь ей, а удерживая свою линию.

И тут за стеной раздался визг.

— Ой! Кто тут портит свадебную ночь?!

Марья закрыла глаза.

— Только не это.

— Клава, — мрачно сказал Велеслав.

— Да я уже поняла. У мокрой гадости голос неприятный, а у этой — громкий.

— Эй! — возмущённо кричала кикимора. — Ты кто такая мокрая? Тут свадьбу готовлю я! На свадьбе может быть только одна мокрая организаторша!

Марья медленно открыла глаза.

— Она сейчас ругается с древней корневой тварью за право испортить мне жизнь?

— Похоже на то.

— Никогда не думала, что скажу это, но у неё есть принципы.

Велеслав подошёл к окну, не пересекая линию оберега. Марья встала рядом, держа наготове нож и щепоть соли. Через стекло теперь было видно больше: оберег смыл часть тьмы, а снаружи по земле расползались светящиеся пятна тины. Клава принесла её для украшений — густую, зелёную, пахнущую болотом и самоуверенностью. Теперь эта тина липла к невидимым следам вокруг избушки и проявляла то, что пряталось в ночи.

И Марья увидела: фигура была не одна.

Вокруг дома ходили несколько тонких теней. Они были похожи на людей, если человека собрать из воды, корней и тёмной земли, а потом забыть дать ему лицо. Они скользили между деревьями, касались стен, щупали защитную вязь длинными руками и отдёргивали пальцы, когда оберег обжигал их красно-зелёным светом.

Клава стояла на кочке в перекошенной болотной фате, с гирляндой через плечо и тетрадкой под мышкой.

— В очередь! — орала она на тени. — Я эту свадьбу готовила первой!

— Это не свадьба! — крикнула Марья через окно.

Клава даже не повернулась.

— Вот именно! Поэтому и готовлю, пока не поздно!

Марья сжала зубы.

— Я потом её всё-таки утоплю. В её же болоте.

— Она уже там живёт.

— Значит, выселю.

Одна из корневых теней остановилась. Её голова медленно повернулась к Клаве. Тина на земле под её ногами почернела. Длинная рука потянулась к кикиморе.

Клава наконец замолчала.

— Ой, — сказала она уже тише. — А ты не из приглашённых.

Тень бросилась к ней.

Велеслав мгновенно шагнул к двери.

Дом не открыл.

Наоборот, дверь глухо вжалась в косяки, защитные знаки вспыхнули ярче, а половицы поднялись перед ним преградой.

— Выпусти, — приказал Велеслав.

Избушка ответила таким скрипом, что даже Марья поняла: не выпустит. Испытание держало их внутри. Дом защищал, но не позволял покинуть общий кров до рассвета. Снаружи Клава вскрикнула.

Марья посмотрела на дверь, на окно, на оберег на столе.

— Значит, изнутри.

Велеслав повернулся к ней.

— Марья.

— Что? Она раздражает. Это не повод отдавать её корневой пакости.

— Нужно расширить защиту за пределы дома.

— Я уже поняла.

Марья бросилась к столу. Полынь, рябина, зверобой — всё ещё лежало в круге. Она схватила рябиновую веточку, сломала пополам и бросила одну часть в печь. Огонь вспыхнул красновато. Потом взяла маленький пузырёк с водой, смешала в миске с солью и полынной крошкой. Вода тут же стала мутной, горько пахнущей, но живой.