Она подошла к первой лавке, проверила её ладонью и даже не удивилась, когда та снова сделалась короткой, как совесть у сороки. Вторая лавка наклонилась заранее, не дожидаясь, пока на неё сядут.

— Предсказуемо, — сказала Марья.

Избушка скрипнула так, будто сочла это похвалой. Лежак у стены оставался широким. Не огромным, конечно. Достаточно широким, чтобы два человека могли лечь на разные края и всю ночь изображать, что между ними пропасть, а не корзина с травами. На лежаке лежал тот самый один серый плед. Один. Дом явно был из тех, кто считал, что трудности сближают, и совершенно не понимал, что некоторые трудности хочется пнуть. Велеслав сделал шаг к двери.

— Я лягу у порога.

Дверь тут же хлопнула. Не открылась и не закрылась — просто хлопнула, громко и выразительно, как старуха по столу. Потом откуда-то из-под лавки выполз старый половик, медленно подполз к лежаку и остановился у его края. Марья посмотрела на половик. Потом на Велеслава.

— Даже дом считает, что героическая жертвенность утомляет.

— Дом исполняет испытание.

— Дом устал от твоих попыток красиво страдать.

Велеслав промолчал. Но на этот раз Марья почти увидела, как он удержал ответ. Маленькая победа. Или просто он тоже устал. Она взяла корзину с травами и поставила её посередине лежака.

— Правила, — сказала она.

— Слушаю.

— Каждый занимает свою сторону. Руки не пересекают середину. Если дом начнёт двигать нас ближе, я подожгу не дом, — она покосилась на стены, — а воспитательную часть его характера.

Избушка настороженно скрипнула.

— И ты, — Марья указала на Велеслава, — не стоишь всю ночь над душой.

— Я не стою над душой.

— Ты стоишь так, будто душа сама должна выйти и отчитаться.

Печь тихо потрескивала. За окном что-то влажно шлёпнулось, и Клава где-то вдалеке сонно пробормотала:

— Фату надо было всё-таки…

— Клава! — рявкнула Марья.

За окном мгновенно стало тихо. Велеслав посмотрел на дверь.

— Она не ушла.

— Конечно, не ушла. У неё же праздник. Вернее, попытка праздника, которую я собираюсь испортить при первой возможности.

Марья села на край лежака, не выпуская корзину из поля зрения. Потом легла, подтянула край пледа к себе и снова посмотрела на Велеслава.

— Ты понял про границу?

Он опустил взгляд на корзину.

— Это стена?

— Это государственная граница. Нарушителей лечу крапивой.

— В корзине нет крапивы.

Марья прищурилась.

— Откуда знаешь?

— Я чувствую травы.

— Тогда считай, что крапива там духовная.

Велеслав чуть склонил голову, будто принял и эту форму угрозы. Потом лёг на другой край. Осторожно, не касаясь ни корзины, ни её пледа, ни даже воздуха рядом с ней лишний раз. Для такого высокого мужчины он умудрился занять удивительно мало места. Или просто привык не мешать никому настолько, что даже лежал сдержанно. Это раздражало меньше, чем должно было.

Марья повернулась на бок, лицом к печи. Тепло от огня мягко ложилось на руки, на щёку, на край платка, который она так и не сняла до конца. День навалился сразу: сапоги, Тихон, Агафья у колодца, венок, круг, сороки, Яга, чай, каравай с корнями, Клава с фатой, избушка с ложками. Всё это казалось не одним днём, а целой жизнью, через которую её протащили за зелёную нить. Нить, кстати, теперь лежала свободно. Не тянула. Не грела. Просто светилась тонкой линией между их запястьями, проходя над корзиной, как ещё одна граница, только чужая.

— Она мешает? — спросил Велеслав.

Марья не сразу поняла, что он говорит о нити.

— Мешает всё. Но эта хотя бы молчит.

— Если ночью потянет, разбуди меня.

— Чтобы ты сказал: «обряд требует порядка»?

— Чтобы понять, что происходит.

Она чуть повернула голову. В полумраке его лицо казалось спокойнее. Не мягким, нет. Но уже не каменным. Огонь из печи отражался в глазах слабым тёплым светом, и от этого Велеслав выглядел не таким чужим, как в лесу. Марья быстро отвернулась обратно.

— Разбужу, если начнёт меня душить. Если начнёт сватать — справлюсь сама.

— С нитью?

— С нитью, домом, печью и твоей кикиморой.

— Она не моя.

— Сегодня всё, что вылезло из твоего леса и пожелало мне свадьбы, временно твоё.

Он не ответил, но дыхание его стало чуть глубже. Может, устал. Может, снова почти улыбнулся. Марья решила не проверять.

Некоторое время они лежали молча. И странное дело — молчание не давило. Дом не скрипел, лавки не двигались, печь не фыркала. Даже лес за окном словно отступил на шаг, оставив им немного пространства. Не близости. Не доверия. Просто возможности не воевать каждую минуту.

Марья почти задремала. И именно тогда плед шевельнулся. Медленно, осторожно, почти невинно он пополз с её плеча дальше, через корзину, к Велеславу. Не грубо, не нагло — так, будто сам решил, что холодно обоим, а спорить с усталостью глупо. Марья приоткрыла один глаз. Плед уже укрывал край его руки. Она сонно сказала:

— Я всё вижу.

Избушка тихо скрипнула. Так невинно, что даже печь не выдержала и едва слышно фыркнула угольком. Марья хотела добавить угрозу. Что-нибудь про воспитательную часть характера, крапиву и суп из обрядовых грибов. Но слова не дошли до языка. Усталость оказалась сильнее возмущения.

— Ладно, — пробормотала она почти неслышно. — Но это не согласие. Это холод.

Велеслав ничего не сказал. Только очень осторожно, не нарушая корзинной границы, поправил край пледа так, чтобы он не сползал с её плеча. Марья заметила. И сделала вид, что нет.

Марья проснулась не сразу. Сначала ей показалось, что это сон: будто кто-то осторожно постучал по дереву далеко-далеко, за мхом, за печным теплом, за усталостью, в которую она провалилась так глубоко, что даже злиться во сне не хватило сил. Тук. Она не открыла глаз.

В избушке было темно, только в печи едва тлели угли, подсвечивая низкий потолок красноватым дыханием. Плед лежал на плечах, корзина с травами по-прежнему делила лежак на две условные державы, и нить на запястье светилась так слабо, что почти исчезала в полумраке. Тук. Тук. Тук. Ровно. Настойчиво.

Марья открыла глаза. Несколько мгновений она лежала неподвижно, пытаясь понять, где находится. Потом всё вернулось разом: избушка испытания, мшаный холм, Велеслав на другом краю лежака, брачная нить, Клава за окном, Яга, каравай с корнями. И стук.

Она медленно повернула голову. Велеслав уже не спал. Он сидел на краю лежака, выпрямившись так резко и тихо, будто вообще не ложился. Лицо его было обращено к окну. В полумраке он казался частью тени, только глаза оставались живыми — внимательными, холодными и настороженными. Марья тихо села, плед сполз с плеча.

— Это Клава? — прошептала она.

За окном было черно. Стекло ничего не отражало, кроме слабого красного огня из печи. Снаружи не слышалось болотного бормотания, не шуршала ряска, никто не возился с гирляндами. Даже лес молчал. Велеслав не сразу ответил.

— Нет.

Одно слово — и сна в Марье не осталось. Она протянула руку к ножу, который предусмотрительно положила под край корзины. Пальцы сомкнулись на рукояти. Нить на запястье дёрнулась, но не потянула. Только стала холоднее.

— Тогда кто?

Велеслав поднялся. Медленно, почти бесшумно. Корзина между ними не шелохнулась, плед сполз на лежак, печные угли мигнули и притухли, будто им тоже захотелось спрятаться.

— Не знаю.

Марья посмотрела на него резко.

— Плохой ответ.

— Честный.

Снаружи снова постучали. Тук. Тук. Тук. Теперь звук был ближе. Не по раме — по самому стеклу. Тонко, влажно, будто к окну прикасались не костяшками пальцев, а чем-то мягким и холодным.

Избушка скрипнула. Не как раньше — сварливо или насмешливо. Теперь скрип был напряжённым. Стены будто сжались, половицы под ногами Велеслава дрогнули, дверь глухо стукнула засовом, хотя никакого засова Марья раньше не видела. Дом боялся. Или готовился защищаться.

Марья встала, удерживая нож перед собой. Не выставляя его слишком явно, но так, чтобы рука помнила вес лезвия. За окном появилась тень. Сначала просто темнее темноты. Потом — очертание головы, узких плеч, тонкой руки. Маленькая фигура стояла почти вплотную к стеклу. Мокрые волосы прилипали к лицу, по ним свисали водоросли. С плеч стекала вода, хотя дождя не было. От неё тянуло не болотом Клавы, не тиной и не ряской, а холодной сыростью глубокой земли, куда солнце не заглядывает веками. Марья сглотнула.