— Кто трогал венок?

— Я.

— Это понятно. Кто ещё?

Марья начала вспоминать утро по порядку. Тихон, сапоги, венок на столе, его слишком быстрый взгляд. Потом дорога через деревню. Бабы у плетня. Колодец. Пустая крынка. Светлый платок.

Агафья.

Марья медленно выпрямилась.

— Сваха.

Яга не повернулась, но Марья заметила, как чуть дрогнули её пальцы на подоконнике.

— Имя.

— Агафья.

Печь тихо треснула. Не громко, но так, будто в огне лопнула кость.

— Вы её знаете?

Яга обернулась. Лицо у неё снова стало обычным: сухим, острым, насмешливым. Слишком обычным.

— В деревнях всех знаю. Одних по делам, других по грехам.

— Это не ответ.

— Это хороший ответ. Просто тебе он не нравится.

— Она трогала венок. Сказала, что ленточка зацепилась. Я не дала ей долго копаться, но она успела коснуться травы. Ещё спрашивала про знаки, про сны, не снился ли лес, не теряла ли я чего-нибудь важного. И сказала, что судьба иногда сама за руку берёт.

Яга тихо выругалась. Почти ласково. Но чашки на столе дружно отодвинулись подальше.

— Обычная сваха могла знать старый лесной обряд? — спросил Велеслав.

— Обычная — нет. Обычная сваха знает, кто кому подходит, у кого корова лучше доится и чей сын врёт, что не пьёт. Старые круги ей без надобности.

— Тогда она не обычная, — сказала Марья.

— Или стала не обычной. Это хуже. Женщина, которая слишком долго собирает чужие судьбы, однажды может найти нитку, за которую не стоило тянуть.

Марья почувствовала, как внутри снова поднялась злость. Уже не горячая, как на поляне, а плотная, тяжёлая. Её венок. Её имя. Её жизнь. Тихон мог натворить глупостей из заботы. Но Агафья смотрела слишком спокойно, слишком ласково. Так улыбаются люди, заранее знающие, куда пойдёт чужая дорога.

— Я возвращаюсь.

— Нет, — сразу сказал Велеслав.

— Мы договаривались без приказов.

— Тогда иначе: возвращаться сейчас опасно.

— Вот видишь, можешь, когда хочешь.

Она шагнула к двери, но нить на запястье потеплела. Не потянула, не удержала, но по коже прошёл мягкий предупреждающий жар. Марья остановилась и с ненавистью посмотрела на зелёную петлю.

— Даже не начинай.

Яга взяла из связки сухую рябиновую веточку.

— Прямое обвинение сейчас бесполезно. Та, кто решилась подменить венок в старом круге, наверняка подготовилась. Она не станет стоять у колодца и каяться, потому что ты на неё сердито посмотрела. Хотя, признаю, смотришь ты убедительно.

— Я могу не только смотреть.

— Поэтому и говорю: пока не надо.

— Значит, я должна сидеть и ждать, пока эта тихая паучиха доплетёт свою паутину?

— Нет. Ты должна пройти первое испытание.

— Какая прелесть. У нас, оказывается, на все беды один ответ: испытание.

Яга бросила рябиновую веточку в огонь. Пламя вспыхнуло бело-зелёным, и в избушке стало темнее, будто весь свет собрался в печи. В пламени проступил образ: свадебный каравай на старом полотне. Только это был не обычный каравай. По золотистой корке тянулись тонкие корни; они оплетали хлеб, врастали в него, шевелились, будто живые. В центре темнел знак переплетённых ветвей.

Марья почувствовала, как у неё похолодели пальцы.

— Это что?

Огонь погас так резко, будто его задуло изнутри.

— То, что уже начали печь без тебя.

У Марьиной избы к этому времени собрались так, будто там не беда случилась, а ярмарку без объявления открыли. Первой пришла баба Параска, за ней Ульяна, соседки, Дарёнка с пустым ведром, мальчишка с козой и староста, который сначала шёл «просто посмотреть», а потом начал поправлять пояс так важно, будто его уже назначили главным по переговорам с Лешим.

Сорока сидела на крыше и сияла от собственной значимости.

— Нить светится! Жених высокий! Невеста ругается!

— Ну всё как у людей, — всплеснула руками Параска. — Раз светится, значит, обряд серьёзный. Несерьёзное так не старается.

Староста кашлянул, желая вернуть разговор в государственное русло.

— Надо бы выяснить, положено ли деревне что-нибудь по случаю родства с лесным хозяином.

— Грибы, — немедленно сказала Параска.

— Дрова, — добавила соседка.

— Чтобы коз в чаще не пугали, — предложил мальчишка.

За дверью избы что-то грохнуло. Все замолчали.

— Тихон! — Параска шагнула к крыльцу. — Открывай!

— Нет меня, — глухо донеслось изнутри.

В избе Тихон метался между печью, сундуком и лавкой, пытаясь спрятать узелок с Марьиной ниткой, который сам же вытащил из-за печи. Зола сыпалась на пол, сушёная мята летела следом, полынь падала с полки с таким видом, будто лично пришла его наказывать. Тихон запихнул узелок в рукав, потом под жилет, потом передумал и чуть не запутался в собственной одежде.

— Не я, — шептал он полыни. — То есть я, но не специально. То есть специально, но не так.

За дверью Параска между тем уже обсуждала каравай, грибы, дрова и возможные выгоды родства с лесным хозяином. Тихон слушал, холодея всё сильнее, пока Ульяна не предложила позвать Агафью. Тогда он не выдержал:

— Не надо к Агафье!

Пауза во дворе вышла такой выразительной, что даже сорока на крыше перестала топтаться.

— А это уже интересно, — сказала Параска.

Тихон прижал узелок к груди и понял, что провалился окончательно. Если бы Марья была здесь, она бы одним взглядом разогнала весь сход, сороку сняла бы с крыши, Параске дала отвар от чрезмерного участия, а ему... ему досталось бы отдельно.

И тут во дворе стало тише. У калитки стояла Агафья — в светлом платке, с корзинкой на локте, мягкая, спокойная, будто происходящее было не хаосом, а хорошо сплетённым узором.

— Не шумите, голубушки, — сказала она ласково. — Раз судьба заговорила, надо слушать.

Параска уважительно выпрямилась, Ульяна перекрестилась, сорока довольно каркнула. А Тихон за дверью медленно сполз по косяку вниз, прижимая узелок под жилетом.

— Ой, беда, — прошептал он и впервые за всё утро понял: Марья была права. Некоторые заботы надо было сразу бить веником.

В Ягиной избушке пламя снова стало обычным: рыжим, домашним, почти невинным. Марья этой невинности не поверила.

— Значит, каравай уже пекут. Прекрасно. У меня украли венок, связали с Лешим, деревня обсуждает приданое, а теперь ещё и выпечка участвует в заговоре.

— Выпечка в таких делах часто участвует, — заметила Яга. — Люди вообще любят замешивать судьбу на тесте.

Велеслав стоял у окна. После образа каравая лицо у него стало совсем закрытым, но Марья уже понимала: чем спокойнее он выглядит, тем хуже новости.

— Первое испытание начнётся до заката, — сказала Яга.

— Конечно. Зачем откладывать безобразие на завтра, если можно испортить сегодняшний день целиком.

Яга взяла со стола тонкую лучину, провела ею по воздуху, и над столом вспыхнула маленькая зеленоватая карта — путаный узор троп, корней, мхов и светлых точек. Одна точка горела ярче других.

— Пойдёте к старой избушке на мшаном холме. До заката надо быть там.

— Опять избушка? У меня за день уже сложилось непростое отношение к вашему лесному жилью.

Избушка Яги обиженно скрипнула половицей.

— Не к тебе, — сказала Марья. — Ты хотя бы повернулась. После угрозы, но всё же.

Половица скрипнула уже тише, будто приняла извинение наполовину.

— Ночь проведёте под одной крышей, — продолжила Яга. — Избушка выпустит вас только тогда, когда признает, что вы способны находиться рядом и не разрушить её до основания.

Марья посмотрела на Велеслава, потом на Ягу.

— То есть дом будет судить, умеем ли мы уживаться?

— Да.

— Сегодня вся недвижимость против меня.

— Не вся. Моя избушка тебя почти уважает.

Снаружи курьи ноги недовольно переступили.

— Почти, — повторила Яга строже.

Велеслав наконец оторвался от окна.

— Что будет, если испытание провалить?

— Сразу настроился на худшее? Мне нравится твой боевой дух, — сказала Марья.