Глаза степняка заметались от топора к лицу Атамана, от лица к нашим мужикам, которые стояли внизу на палубе и смотрели на степняка. У каждого в руках было оружие, и ни один не улыбался.

— Мы свободные люди, — сказал степняк, но голос у него сел. — Из цепей нас сняли. Мы никому не холопы.

— Никто тебя в холопы не записывает, — Бурилом даже не повысил голос, и от этого спокойствия становилось зябко. — Сначала работаем вместе, потом сядем и порешаем, кому куда и кто с кем. А пока на этом корабле один Атаман, и это я. Не по нутру — борт вон там, река широкая, плыви.

Тишина повисла над палубой. Было только слышно, как потрескивает догорающий струг далеко за кормой и плещется вода о борта корабля. Степняк стоял, сжимая саблю, потом хмыкнул и опустил ее.

— Ладно. Работаем.

Бурилом кивнул и пошёл дальше по палубе.

Я поднялся обратно на кормовую надстройку и оглядел реку.

Впереди, шагах в двухстах, передний струг торчал на мели, осев носом в воду и потихоньку горел. Живых на нём не было, это я видел отсюда, но на палубе лежали тела в кольчугах, а кольчуги на дороге не валяются.

Позади торговца, шагах в ста, покачивался задний струг, по которому мы дали залп. Вёсла торчали вразнобой, парус обвис, и посудину медленно разворачивало течением. С виду мёртвая лодка, вот только стреляли мы на ходу, и кто-то мог уцелеть, забившись под банку или свесившись за борт.

— Атаман, — позвал я Бурилома, который внизу распоряжался мужиками, складывающими тела. — Подойди, по стругам поговорим.

Бурилом поднялся на надстройку и встал рядом. Я показал рукой.

— Передний вон на мели. Там только мертвяки и трофеи, торопиться некуда, а вот задний струг болтается целый, и там могут быть недобитки.

Бурилом посмотрел на струг, потом на меня.

— Дальше.

— Ты эту посудину веди к берегу потихоньку и швартуй там, где потише. Мужиков хватает, каторжане помогут. А я с парнями на «Нави» сплаваю к заднему стругу. Добьём, кто дышит и притащим корабль. Посудина целая, в хозяйстве сгодится.

Бурилом посмотрел на меня и оскалился. В этом оскале было что-то тёплое и хищное одновременно, как у старого волка, который видит, что молодой не только охотиться научился, но и шкуру снимать не забывает.

— В хозяйстве сгодится, — повторил он. — Ишь ты, Кормчий. Хозяйственный ты у нас стал. Ладно, бери своих и дуй. Волка возьми и Беса, и ещё десяток. А я тут разберусь, потому что прав ты. Тут оставаться мне надо. Не нравятся мне некоторые, как бы чего не вышло. Да и Щукарь с ума сойдет если мы это корыто бросим.

— Щукарь уже сходит, — сказал я. — Он с «Нави» орёт про снасти.

— Слышал. Удивительный дед. Вокруг мертвяки горой, а он про снасти думает. Ладно, иди. И Кормчий, — Бурилом помолчал и ухмыльнулся, — струг вяжи крепко. Утопишь трофей — Щукарь тебя самого за борт выкинет.

Я кивнул, спустился с надстройки и перемахнул через борт обратно на «Навь». Щукарь стоял у мачты. Лицо у него было такое, будто ему на палубу нагадили, хотя на палубе «Нави» как раз было чисто, в отличие от торговца.

— Щукарь, мы к заднему стругу. Отвязывай от борта.

— Наконец-то дело, — проворчал Щукарь. — А то стоим тут, как бревно у причала. Мужики, за вёсла, хватит ворон считать!

Волк, Бес и ещё десяток перепрыгнули на «Навь». Рыжий и Клещ скинули абордажные крюки, и «Навь» отошла от борта, покачиваясь на тёмной воде.

— Вёсла на воду, — сказал я, ухватывая потесь. — Тихий ход. К стругу.

Мужики разобрали гребь, и «Навь» пошла вниз по течению, к болтающемуся на воде стругу. Вокруг нас плыли обломки, куски дерева и бурые пятна, которые река медленно проглатывала, растворяя в себе.

Гнус сидел на банке и молчал, что для Гнуса было делом невиданным, но потом не выдержал и сказал негромко, ни к кому не обращаясь:

— Мужики, а ведь мы это сделали. Первый купец, первый бой, и все живые. Все тридцать.

— Не сглазь, — буркнул Бес.

— Я не сглажу, я просто говорю. Все живые. Даже Щукарь, хотя он этого не заслуживает.

— Я всё слышу! — крикнул Щукарь с кормы.

— Знаю, дед! Для тебя и говорю!

Мужики заржали. Смех прокатился по палубе и ушёл над водой. В нём слышалось облегчение людей, которые только что малой кровью взяли целый караван.

Волк сидел на банке, положив самострел на колени, и смотрел на меня. Потом сказал:

— Кормчему спасибо скажите, олухи. Без его головы мы бы сейчас на дне лежали, а не серебро считали. И змейку он нашёл, и засаду придумал, и вывел так, что они нас до последнего вздоха не видели. Горшки эти, опять же, самострелы.

На палубе стало тихо. Волк хвалил кого-то вслух, а такого не случалось ни разу в жизни.

— Это точно, — сказал Бес. — Без Кормчего мы бы на эту тушу в лоб попёрли и половину мужиков положили.

— Ярик, ты давай так и дальше, — Клещ ухмыльнулся. — А мы уж руками поработаем. Башка твоя, руки наши. Хорошая сделка.

— Сами подписались, мужики, — я ухмыльнулся, — потом не жалуйтесь, когда потеха пойдет.

Народ заулыбался.

К стругу подошли тихо, на вёслах.

Посудина покачивалась на воде, а на палубе лежали тела, и с десяти шагов казалось, что живых нет. Но Волк не верил глазам, и правильно делал.

— Крючья, — сказал он негромко. — Тяни к борту. Самострелы наготове, мало ли.

Рыжий и Клещ кинули крючья, подтянули «Навь» к стругу борт в борт. Волк перемахнул первым, с ножом в одной руке и пошёл по палубе между тел, наклоняясь к каждому.

Бес перепрыгнул следом.

Волк остановился у мачты. Под ней лежал наёмник ничком. По тому, как он лежал — с руками подобранными под себя — было видно, что не мертвец. Мертвецы так руки не складывают.

— Этот дышит, — сказал Волк и шагнул ближе.

Наёмник рванулся с палубы, как змея из-под камня. Перекатился на спину и ударил саблей снизу вверх, целя Волку в живот. Волк отскочил, а наёмник вскочил на ноги, оскалившись, готовый биться до конца.

С «Нави» щёлкнул самострел. Болт ударил наёмника в бок, развернул, и он согнулся пополам, выпуская саблю. Рыжий уже перезаряжал.

У дальнего борта загремело. Второй наёмник, висевший за планширем по пояс в воде, вцепившись в канат, перемахнул обратно на палубу и кинулся на Беса с ножом. Бес ушёл в сторону. Болт вошёл южанину в спину между лопаток, и тот повалился лицом в доски у ног Беса.

Бес посмотрел на Клеща и кивнул. Клещ кивнул в ответ.

— Прыткие какие, засранцы, — сказал Волк, оглядев палубу. — Больше живых нет.

— Вяжем его к «Нави», — сказал я. — Трупы не трогайте, потом обберём. Сейчас к переднему, посмотрим что там собрать можно.

Клещ и Рыжий привязали струг за корму «Нави» крепким узлом, и мы пошли вверх по течению, таща за собой трофейную посудину. Шли на вёслах и парус косой развернули, ловя боковой ветер. Щукарь все ворчал, что канат надо было вязать короче, а не тянуть эту дуру на длинном поводке, как корову на ярмарку.

Передний струг лежал на мели, осевший носом. Вокруг него вода была ещё мутная от поднятого со дна песка. Доски на палубе обуглились, мачта обгорела до половины и стояла чёрная, как головешка. Мужики перетянули с него несколько тел на палубу струга.

— Кошки в воду, — скомандовал я. — Багрите, что достанете.

Мужики побросали кошки и начали багрить. Тяжёлое это дело — мертвецы в кольчугах лежали на дне, а вытаскивать их трудно.

— Есть! — крикнул Лыко, подтягивая к борту что-то тёмное и тяжёлое. — Тащи, мужики, тяжёлый, зараза!

Бес и Клещ перехватили, и они втроём вытянули на палубу мертвеца в добротной кольчуге да еще и с медными бляхами. Рядом на поясе болталась сабля в мокрых ножнах.

— Хороша кольчужка, — Лыко потрогал кольца. — Мелкое плетение, южная работа.

— Тащи ещё, — сказал я, щупая даром дно. — Вон там в сажени от струга лежит.

Вскоре вытащили ещё троих. С каждого сняли кольчугу, саблю и шишак. Остальных достать не смогли, глубоко лежали и кошками их подцепить не получалось.