Радим отвернулся и продолжил грести. Под пяткой, в щели между досками, лежала заточка. Рядом — отмычка из украденного гвоздя. Он чувствовал их ступнёй при каждом гребке, и от этого в груди разгоралось то, что держало его живым уже полгода.

Толкнул, потянул. Толкнул, потянул.

Весло скрипело в уключине, и под этот скрип память приходила сама, непрошеная, как лихорадка.

Полгода назад Радим был свободным человеком. Старшиной крепкого приграничного села, охотником, мужиком, у которого за плечами стоял свой двор, жена, двое детей и кусок земли, политый его по́том. Не богатство, но настоящая жизнь, в которой каждый день имел смысл.

Всё кончилось в одну ночь.

Он проснулся от запаха гари. Едкого запаха, от которого дерёт горло, — горела солома на крышах. Выскочил во двор и увидел зарево, стоявшее стеной от края до края неба. Село горело. По улице, между пылающими избами, неслись всадники на низких мохнатых лошадях. От их гика, воя и свиста арканов кровь стыла в жилах.

Те, кто схватился за топоры, легли первыми. Стрелы из темноты, одна за другой, и мужики валились, не успев замахнуться. Радим видел, как сосед Ждан, здоровый мужик, кузнец, выбежал с молотом и тут же упал, пробитый тремя стрелами. Старого Мирошку зарубили саблей прямо на крыльце его избы, и его собака, привязанная к столбу, выла и рвалась с цепи, пока её не убили тоже.

Радим дрался. Положил двоих, прежде чем его сбили с ног и скрутили. Жена кричала где-то в дыму, дети плакали, а ему заломили руки и надели на шею колодку из-за которой нельзя ни повернуть головы, ни поднять рук.

Потом был переход по выжженной степи, в колонне таких же колодников, под конвоем конных, которые покрикивали и щёлкали плетьми. Кто падал, того не поднимали. Просто переступали и шли дальше, а упавший оставался лежать.

Жену и детей Радим потерял на третий день. Их отделили от мужиков и погнали в другую сторону. Он видел, как его жена обернулась и посмотрела на него через плечо. Лицо у неё было не испуганное, а мёртвое. Знала, что они больше не увидятся.

Потом был рынок. Пыльный, каменный двор в южном городе, где русичей щупали, как скотину. Заглядывали в зубы, мяли плечи, заставляли таскать камни, проверяя жилы. Степняки, которые их пригнали, сидели в стороне и пересчитывали серебро. Для них это был обычный день — пригнал, продал, поехал за новыми.

И тогда Радим понял одну вещь. Степняки — это бешеные псы. Они убивают в горячке, по-звериному, и ненавидеть их можно, нужно ненавидеть, но есть и другие. Те, кто покупает людей, щупает их, как мясо на торгу, пересчитывает серебро и прикидывает, сколько вёрст этот раб протянет на весле, прежде чем сдохнет, — вот эти настоящие упыри.

Толкнул. Потянул.

Радим обернулся к корме.

На возвышении, под навесом, сидел Касим. Хозяин корабля, товара и сорока мужиков, прикованных к банкам. Холёный, в перстнях. От него даже сюда, на нижнюю палубу, долетал сладкий запах розового масла, которым он мазал бороду. Касим пил из пиалы мелкими глотками, и по тому, как он, неторопливо оттопырив мизинец, подносил чашу к губам — было видно, что мир вокруг него существует только для того, чтобы ему было удобно.

Неделю назад один из гребцов слёг. Лежал на банке, хрипел, просил воды. Касим не подошёл. Даже не посмотрел. Просто кивнул охране, и живого, ещё дышащего человека подняли за руки и за ноги и перекинули через борт. Плеск, и всё.

Радим смотрел на этот навес, на пиалу, на перстни. То, что накопилось у него под рёбрами, не было похоже на злость. Злость горит и прогорает, а это чувство было холодное и тяжелое. Он выковал его за полгода рабства — удар за ударом, день за днём. Радим дышал, ел кашу, терпел плеть и грёб только ради одного. Он должен дожить до того дня, когда возьмёт Касима за его ухоженную шею и медленно, не торопясь, выдавит ему глаза. Не ради справедливости или мести, а потому что иначе жить незачем, и если этого не будет, то и Радима не будет, и тогда какая разница — грести или утонуть.

Толкнул. Потянул. Толкнул. Потянул.

Радим скосил глаза на палубу выше.

Охрана Касима стояла на носовой и кормовой надстройках. Это были дорогие наёмники. На каждом кольчуга или кожаный доспех с бляхами, на голове шишак, на поясе сабля в ножнах. У некоторых щиты стояли прислонённые к борту, у других луки висели на плече. Двадцать бойцов, сытых, отдохнувших, привыкших убивать за серебро. Касим на свою безопасность не скупился.

Голыми руками такую броню не взять. Радим это понимал с первого дня и потому не дёргался и не пытался героически погибнуть, как пробовали двое дураков в первый месяц. Их зарубили прямо на банках. Кровь текла по палубе до самого борта, а остальные гребцы сидели и смотрели. Радим смотрел тоже, и запоминал.

Он запоминал, как охрана меняется. Когда засыпает. Где стоят дозорные ночью и сколько их. Куда Касим убирает ключи от кандалов. Где на корме лежат сабли и луки, которые наёмники снимают перед сном.

Три месяца Радим собирал людей.

На вёслах сидели не только русичи. Были смуглые южане, проданные за долги. Была пара степняков, которых свои же сдали в полон. Худой черноглазый парень с разбитым лицом, которого Радим так и не научился звать по имени, потому что имя было такое, что язык ломался. Говорили все на разных языках, но Радим объединил их тем языком, который понимают все, — ненавистью.

Перестукивания по днищу ночами. Шёпот во время раздачи воды. Взгляды через палубу, короткие кивки. Так родился заговор.

Радим стал вожаком, потому что остальные видели — этот не сорвётся. Он будет ждать столько, сколько нужно, и ударит тогда, когда можно победить.

Вся эта покорно согнутая масса на банках была ширмой. За ней пряталось железо.

Месяц назад корабль вставал на починку, и каторжане использовали каждый миг. Под пяткой Радима, в щели между досками, лежала щаточка. У Силы под набедренной повязкой была примотана корабельная скоба. У Кузнеца — заточка из обруча от бочки. Степняки наточили дубовые щепки до бритвенной остроты. Черноглазый южанин носил под языком обломок железной иглы, который собирался использовать в качестве отмычки. Как он при этом ел и пил, Радим не понимал.

Оружие готовили в свободное время. Тёрли железо о камень, прижимая тряпкой, чтобы не скрежетало. Прятали под досками, под тряпьём, под собственными телами, и ни один надсмотрщик за три месяца не нашёл ничего, потому что искали они лениво и поверхностно, привыкнув к тому, что рабы покорны.

Рабы и были покорны. До сегодняшней ночи.

План был прост и жесток. Когда корабль пройдёт змейку и встанет на якорь, охрана расслабится. Ночную стражу несут четверо дозорных на палубе, остальные спят. Радим вскрывает свои кандалы, освобождает Силу и Кузнеца. Втроём они снимают дозорных. Заточки пойдут в открытые лица, в шеи над воротниками кольчуг, под мышки, в глаза. Потом они захватывают оружие дозорных, потом ключи, потом открывают остальные кандалы, и когда сорок мужиков встанут на ноги с железом в руках — начнётся потеха.

А потом Радим пойдёт на корму, к навесу, где спит Касим.

Радим поймал взгляд черноглазого южанина через палубу. Тот смотрел не мигая, и в его глазах стоял тот же холод, что у Радима под рёбрами. Радим чуть заметно кивнул.

Сегодня ночью.

Южанин кивнул в ответ и отвёл глаза.

Толкнул. Потянул.

Корабль вполз в змейку.

Течение здесь било в борт так, что тяжёлую посудину сносило с каждым гребком. Вода бурлила на песчаных перекатах. Днище скрежетало по дну, и каждый раз, когда скрежет раздавался, надсмотрщики бесились.

Плети пошли гулять по спинам.

Не выборочно, как обычно, когда лупили того, кто сбился, а по всем подряд, потому что учан не шёл, а полз, и надсмотрщики срывали злость на тех, кто был под рукой. Плеть хлестнула Радима по лопатке, и он стиснул зубы, не дёрнувшись. Рядом получил Сила. Его огромная спина дрогнула, но весло не сбилось. Карасика ударили дважды. Пацан всхлипнул, но грёб, потому что если перестанешь — следующий удар будет последним, а вместо плети будет борт и тёмная вода за ним.