— Вот река. Вот мели. Между ними стрежень, — нож пошёл зигзагом. — Узкий, извилистый. Любой купец с осадкой тут парус сбросит и пойдёт на вёслах, потому что на поворотах парус бесполезен, а на мель сесть — раз плюнуть. А мы сидем вот тут, — ткнул в сторону от линии. — Там старица. Вход в нее за камышом, с воды не видно. Купец входит в змейку, ползёт по стрежню, мы выскакиваем оттуда навстречу и берём его.

Волк наклонился над рисунком и долго его разглядывал, водя пальцем по зигзагу стрежня. Потом кивнул, и по этому кивку, я понял, что Волку место нравится, а Волку нравились только те места, из которых можно бить наверняка.

Бурилом провёл пальцем от старицы до змейки, прикидывая расстояние.

— Место доброе, — сказал Атаман. — Веди туда, кормчий.

Старицу нашли в полуверсте от змейки. Я вёл «Навь» вдоль берега, щупая Даром камыш, и чуть не проскочил мимо — вход казался просто прогалом между кустами. За камышом Дар показывал глубокую воду, и я повернул потесь.

— Паруса долой. Вёсла на воду, тихий ход.

Полотнища сдёрнули, мужики разобрали гребь. «Навь» ткнулась носом в камыш и полезла напролом. Камыш трещал и ломался под форштевнем, расступаясь перед корпусом. За кормой тянулась широкая полоса примятых стеблей. Через минуту «Навь» выскользнула в старицу и встала на тихой воде.

Внутри оказалось просторно. Берега в камыше, за камышом ивняк, и тишина такая, что слышно было, как лягушки квакают.

— Глубина? — спросил Бурилом.

Я прикинул Даром.

— Полторы сажени. Не сядем.

— Тогда поглубже заходим, подальше от русла, чтоб не болтаться у входа.

Мы прошли по старице вглубь, обогнули камышовый островок и нырнули за старую иву, которая свесила ветви до самой воды. Для нас она послужит занавеской. Здесь нас с реки не увидишь, даже если в старицу заглянешь.

Рыжий кинул канат на иву и затянул. Мужики попрыгали на берег, разминая затёкшие ноги. Гнус первым делом прошёлся по берегу, огляделся и присвистнул.

— А ничего тут. Уютненько. Как у бабки в подполе, только мокро.

— В подполе крысы, — заметил Бес, спрыгивая на берег.

— Мы и есть крысы. Большие, злые, с самострелами.

За маскировку взялись без команды, потому что каждый понимал — мачты над камышом торчат, как персты, и если кто-то с реки глянет в нашу сторону, всей засаде конец. Лыко и Сивый рубили ивняк и передавали на палубу. Клещ обвязывал мачту. Ветка за веткой она обрастала зеленью, теряя очертания. Рубец закидывал борта камышом, сгребая стебли погуще, чтобы тёмное дерево не просвечивало. Рыжий молча таскал охапками и укладывал. Получалось у него лучше, чем у остальных, потому что Рыжий любое дело делал аккуратно.

Щукарь стоял на палубе и был недоволен. Он всегда был недоволен, когда кто-то делал что-то с его кораблём, даже если делал правильно.

— Выше вяжи! Мачта торчит!

— Дед, старицу с воды не разглядеть, — сказал Клещ, утирая пот. — Мы за двумя поворотами и за ивой.

— Тебе не разглядеть, а южане глазастые! У них на мачтах дозорные сидят, сверху всё видно! Делай как сказал, и не спорь!

Клещ вздохнул и полез выше.

Гнус притащил охапку веток, бросил на палубу и сел, отдуваясь.

— Бес, мы за этот поход столько раз камышом обвешивались, что я скоро сам зарасту. Были черти, были поросята, теперь кусты.

— Кусты молчат, — сказал Бес.

— Намёк понял, но не принял. Рыжий, а тебе не кажется, что мы как-то часто прячемся? Может, мы не ушкуйники, а мыши?

Рыжий посмотрел на него и протянул ветку прямо в лицо. Гнус отмахнулся и заткнулся. На время.

Вскоре «Навь» стала частью берега. Мачта пропала в зелени, борта слились с камышом, и даже зная, где стоит корабль, я бы его с воды не углядел. Щукарь обошёл палубу, подёргал ветки, проверил, крепко ли держится, и остался доволен, хоть и не сказал этого вслух. Просто перестал ворчать, а у Щукаря это была высшая похвала.

Бурилом обошёл старицу по берегу, осмотрел выход, прикинул расстояние и вернулся довольный.

— Годится. Кто на мыс пойдёт за рекой следить?

— Я пойду, — сказал я и махнул рукой Бесу.

— И я, — Бес поднялся, подхватив топор.

С нами увязались Рыжий и Гнус, и Волк засобирался, проверяя самострел.

— Пятеро на мысу — не много? — спросил Бурилом.

— В самый раз, — ответил Волк. — Если что случится, впятером отобьёмся. Вдвоём на чужом берегу сидеть — дурное дело.

Бурилом кивнул.

— Остальные здесь. Увидите добычу — бегом сюда.

Мы перемахнули через борт и пошли к мысу.

До мыса шли через ивняк. Мошкара налетела сразу, будто ждала этого момента.

Мыс выдавался в реку языком, заросшим кустами. С него просматривалась вода в обе стороны — вверх по течению до поворота и вниз, к змейке. Хорошее место. Мы залегли в кустах, и началось самое поганое — ожидание.

Солнце жарило. Мошкара висела столбом, садилась на шею, на руки, лезла в глаза. Волк лежал за кустом и не шевелился, будто мошкары не существовало. Бес привалился к стволу ивы и закрыл глаза, положив руку на топор. Рыжий лежал на животе, глядя на воду, и молчал.

Гнус маялся. Ёрзал, хлопал себя по шее, чесался и вздыхал.

— Бес, — прошептал он. — Бес, я сейчас сдохну. Она мне в ухо залезла. В левое. Сидит и жужжит.

— Тряхни головой, — сказал Бес, не открывая глаз.

— Тряхнул. Перелезла в правое.

— Значит, теперь в обоих ушах тихо.

— Издеваешься?

— Гнус, — сказал Волк, не поворачивая головы. — Ещё слово, и я тебя в реку скину. Там мошкары нет.

Гнус заткнулся. Впрочем ненадолго.

Время тянулось очень медленно, от блеска на воде болели глаза. Я смотрел на стрежень и ждал. Ожидание хуже любой работы, потому что когда работаешь — не думаешь, а когда лежишь в кустах и ждёшь, голова начинает перебирать всё, что может пойти не так.

— Как думаешь, Кормчий, — тихо спросил Бес, — придут сегодня?

— Не знаю. Может, сегодня. Может, завтра или через неделю.

— Через неделю мошкара меня доест, — пробормотал Гнус в траву.

— Мошкара тебя не доест, — сказал Бес. — Ты невкусный.

— Ей так не кажется.

Рыжий чуть повернул голову и посмотрел на Гнуса. Потом снова отвернулся к реке. Этого хватило — Гнус вздохнул и замолчал, на этот раз по-настоящему.

Прошло ещё сколько-то времени, солнце перевалило за полдень. Волк вдруг встрепенулся и чуть приподнял голову.

— Вижу, — сказал он одними губами.

По стрежню, из-за поворота, неспешно выгребал струг. Крепкая купеческая посудина, гружённая так, что борта чуть ли не цепляли воду. На палубе человек десять-пятнадцать: гребцы потели на вёслах, сам хозяин стоял у потеси, да охранники в кожаных рубахах скучали с копьями. Для любой обычной ватаги — добротная добыча.

Бес тут же открыл глаза и подобрался. Гнус приподнялся на локте, напрочь забыв про мошкару. Его глаза хищно загорелись. Сработал охотничий рефлекс, что живёт в каждом ушкуйнике и бьёт в голову, когда добыча сама идёт прямо в руки.

— Кормчий, — прошептал Гнус. — Вон он. Один, без охраны. Мы его…

— Нет, — сказал я.

— Ярик, да мы его за милую душу… — горячо зашептал Гнус, уже подтягивая под себя ноги для рывка.

— Остынь, брат, — я положил руку ему на плечо, возвращая обратно в траву. — Пропустим.

— Ты чё, Кормчий? — Гнус непонимающе заморгал. — Струг-то добротный! Пол корабля добра точно есть!

— Есть, — спокойно кивнул я, не сводя глаз с воды. — Медь, пенька да воск. А теперь раскинь умом, Гнус. Мы эту лохань возьмём, крови нальём, корабль спалим. Дым на десять вёрст потянет. Засаду, которую полдня готовили, засветим ради пары сундуков?

— Дело Кормчий говорит, — вдруг впрягся Волк, даже не повернув головы. — Возьмём этих — река затаится. Слух пойдёт, и большая рыба в нашу заводь уже не сунется.

— Во-во, — я кивнул. — Мы тут за кушем сидим, от которого трюм «Нави» по швам затрещит. А эти пусть плывут. К тому же наши они. Чем больше мелочи тут ходит спокойно, тем вернее крупный купец пойдет. Нас тут пока не ждут и это нам на руку. Понял?