— Слабину дай! Пусть вода его подхватит!

Бурилом понял мгновенно.

— Шаг назад! — рявкнул он своим.

Мужики исполнили сразу. Барабан провернулся в обратную сторону. Канат ослаб. Бешеное течение Прорвы подхватило освобождённое бревно, провернуло его на дне, и оно со скрежетом соскользнуло с валуна.

— Тяни!!!

Мужики с рёвом бросились вперёд. Ворот хрустнул, канат натянулся струной, и последнее замковое бревно вылетело из-под залома.

Прорва словно ждала этого мгновения.

Течение, которое столько времени билось в залом и не могло пробиться, хлынуло в брешь, как вода из прорванной плотины. Сначала тонкой струёй, потом разлилось шире. С каждым ударом сердца поток вырывал из ослабевшей стены новые куски. Стволы, которые держались только потому, что их подпирали замковые брёвна, теперь висели в пустоте.

Река делала работу сама, и делала её с такой яростью, которую человеческими руками не повторить.

Первый ствол оторвался и ушёл по течению, кувыркаясь и разбрасывая пену. За ним второй, следом третий. Потом целый кусок залома, в три сажени шириной, отвалился разом и поплыл, разваливаясь на ходу.

— Ох ты ж мать… — выдохнул Жила, глядя, как мимо него проносит здоровенный ствол, облепленный глиной. — Гляди, какие дуры несёт! Тут же лес целый на дне лежал!

— Лежал, — кивнул Корч. — Теперь плывёт.

Грохот стоял такой, что приходилось кричать. Стволы сталкивались в потоке, ломались, и обломки неслись дальше, подхватывая по дороге камни, глину и мусор. Вода в Прорве помутнела окончательно, став бурой от поднятого со дна ила.

Я сидел на мысу с шестом в воде и следил Даром. Русло вдоль правого берега расчищалось на глазах. Там, где ещё утром стояла стена из спёкшихся стволов, теперь шла вода, и с каждым мгновением проход становился шире. Глубина тоже была достаточная для «Нави».

Я перевел взгляд на два других залома. Они стояли, как стояли. Вода билась в них, отскакивала, делаясь дурной. Прорва по-прежнему была закрыта для тех, кто шёл по стрежню. Любой чужак, сунувшийся в середину русла, нарвётся на эти стены и назад не выплывет.

Но зато вдоль правого берега, у самой кромки, можно пройти как по маслу.

Дверь открылась, а стена осталась.

Я вытащил шест и обернулся к Бурилому и Корчу. Оба стояли рядом, глядя на разваливающийся залом с ошарашенными рожами.

— Чисто, — сказал я. — Вдоль правого берега проход есть. Глубины для «Нави» хватит. Два других залома на месте.

Корч посмотрел на Прорву и ухмыльнулся.

— Как обещал, Кормчий. Стена на месте, — сказал он. — А дверь только мы знаем.

— Только мы, — подтвердил я.

Корч кивнул.

— Не зря тебя мужики превозносят, Ярик, — он протянул руку и я ее пожал.

На берегу загомонили. Лесные хлопали наших по спинам, наши хлопали лесных. Жила обнял Гнуса так, что тот заверещал, поминая хрустящие рёбра. Кряж жал руку Лыко. Щукарь стоял у ворота и гладил барабан.

— Ворот мой, — бормотал он. — Выдержал, родимый. Выдержал.

— Щукарь, ворот Яриков, — сказал Бес, проходя мимо.

— Ярикова придумка, а руки мои! — огрызнулся Щукарь. — Без моих рук его придумка была бы кучей дров!

— И без моих дров была бы куча придумок, — хмыкнул Бес.

Щукарь открыл рот, закрыл и махнул рукой, потому что спорить с Бесом было бесполезно. Все равно на смех поднимет.

Вечером Корч истопил для нас баню по-чёрному.

Отмывать топлёный сомовий жир в ледяной воде — гиблое дело, а вот в баньке он сошёл вместе с грязью, потом и усталостью. Я, Бес, Рыжий и Гнус сидели и лежали на полках. Четверо «поросят», от которых наконец-то начало пахнуть людьми.

Гнус лежал на животе и ругался сквозь зубы, пока Бес втирал ему в плечи какую-то жгучую мазь, которую дала жена Корча.

— Не дави так, леший тебя дери! — шипел Гнус. — У меня там синяк размером с кулак!

— Терпи. Завтра на вёслах сидеть, — невозмутимо ответил Бес. — Скажи спасибо, что вообще живой.

Мои рёбра тоже выглядели так, будто по ним прошлись дубиной. След от страховочной верёвки налился багровым, при каждом вдохе грудь саднило, но в горячем пару боль притупилась.

Бурилом и Волк сидели ниже, хлестали друг друга вениками так, что листья летели. Волк был весь в старых шрамах, Атаман — не отставал, но сейчас, распаренные и красные, они выглядели просто уставшими мужиками, сделавшими большую работу.

— Знаешь, Кормчий, — Бурилом плеснул ковшом на камни. Печь зашипела, выбросив под потолок облако обжигающего пара. — Я ведь до последнего сомневался. Думал, останемся мы в этой Прорве навсегда. Или сомы сожрут, или в заломе перемолет. А мы вышли.

— Вышли, — кивнул я, вытирая пот со лба. — Потому что вместе тянули.

— Во-во, — кряхтя, подал голос Гнус, переворачиваясь на бок. — Если бы не Волк, который меня чуть пополам не порвал верёвкой, я бы там под бревном так и остался. Волк, ты бы в следующий раз помягче дёргал, а?

Волк молча поднял голову и посмотрел на него сквозь пар. Гнус сглотнул и поспешно добавил:

— Хотя не, нормально дёргал. Как надо. Спасибо, дядь Волк.

Помывшись, мы уселись на бревнах у избы, остывая в прохладном вечернем воздухе, и пили горячий отвар. Хорошо.

Ночь провели в деревне. Спали как убитые.

Утром Корч поднял народ затемно. Когда мы вышли из изб, на берегу ручья уже стояли гружёные волокуши, на которые уже нагрузили бочонки с копчёной сомятиной, связки мелкой вяленой рыбёшки, и два больших бурдюка с топлёным сомовьим жиром.

— Это что? — Бурилом остановился перед волокушами.

— В дорогу, — сказал Корч, стоявший рядом. — Вам на юг идти, путь неблизкий. Голодные далеко не уплывут.

— Мы столько не просили.

— Всё верно. Это плата от нашей деревни за вашу помощь.

Бурилом посмотрел на Корча.

— Добрый дар, старейшина, — сказал он. — Запомним.

— Запомните, — Корч кивнул. — И дорогу запомните. Когда назад пойдёте — проход вдоль правого берега, мимо первого залома. Мы будем знать, что свои идут.

— А если чужие сунутся следом за нами?

— Не сунутся. Мы за проходом присмотрим. Если кто полезет — у нас свои способы.

Он усмехнулся. Гладя на его усмешку, я вспомнил рассказ про степняков. Лесные умели стеречь своё добро.

Мужики потащили дары к «Нави». Щукарь стоял на палубе, принимал гостинцы и по своей привычке ругался на каждого, кто подавал не так.

— Бочонок на бок не клади, дурья башка! Потечёт! Стоймя ставь, стоймя!

Сохатый, подававший снизу, огрызнулся:

— Я бочки таскать умею, дед!

— Умеет он! Тут не таскать, тут укладывать уметь надо! Разницу, понимаешь⁈ Вон, смотри, Рыжий правильно кладёт, бери пример!

Рыжий молча укладывал бочонки и не обращал внимания ни на Щукаря, ни на Сохатого.

Когда погрузка закончилась, на берегу собрались все. Наши тридцать на палубе и у борта. Лесные провожали.

Корч подошёл к нам с Буриломом, и мы встали втроём, как стояли в тот первый вечер у костра, когда резали верёвки и договаривались.

— Слово вы сдержали, — сказал Корч, глядя на нас. — Хозяев перебили, залом разобрали, проход открыли. Вы оказались людьми. Не все пришлые такие.

— Не все, — согласился Бурилом. — Но мы такие.

— Вижу. Поэтому говорю при всех, — Корч повысил голос, чтобы слышали и на берегу, и на палубе. — Отныне вы нам не чужие. Когда вернётесь — примем как соседей. Слово моё.

По берегу прошёл гул. Лесные кивали, подтверждая слова старосты.

Бурилом протянул Корчу руку. Корч пожал её, и они стояли так пару ударов сердца.

Потом Корч повернулся ко мне.

— Береги себя, Кормчий. Ты чудной, но полезный. Таких беречь надо.

— Постараюсь, — сказал я.

— И вот ещё что, — Корч понизил голос, чтобы слышал только я. — Мои тебя боятся. Думают, ты шаман или вроде того. Не разубеждай их. Пока боятся — уважают. А уважение на этой реке дороже золота.

Щукарь на палубе уже скрипел на Сохатого, прощаясь по-своему: