Старший стоял, растирая затёкшие кисти. Только что его давили, тыкали носом в голодную правду, а теперь режут путы и зовут к огню. Он посмотрел на свою связанную ватагу, потом на Бурилома, потом на самострелы, которые по-прежнему смотрели на его людей из темноты.

— Мужиков развяжите, — сказал он хрипло. — Корчем меня кличут.

— Развяжем. Когда сядешь и послушаешь. Потом решишь — вместе мы или порознь. Если порознь — уйдёте живые. Моё слово.

Корч посмотрел Бурилому в глаза и через пару ударов сердца сел к огню. Посмотрел на меня и процедил:

— Ну и как ты их возьмёшь, Кормчий?

Я сел напротив Корча и заговорил по-простому без всякой мистики, потому что мужику, у которого людей жрали речные твари, красивые слова не нужны. Ему нужен план.

— В воду к ним лезть не будем. Не дурные. У нас есть громовая смесь. Закинем горшки в воду, рванёт так, что у тварей кишки лопнут. Всплывут брюхом кверху, останется копьями добить.

Корч посмотрел на меня исподлобья, растирая затёкшие запястья.

— Допустим. И куда кидать будешь? В Прорву? На течении горшок унесёт к бесам. Хозяева не дурнее тебя, разбегутся по ямам.

— Верно, — кивнул я. — На течении без толку. Нужна западня. Тихое место, без течения, с глубоким входом и узким горлом. Заманить Хозяев на приваду, перекрыть выход и тогда кидать. Деваться им будет некуда.

— На приваду, — Корч хмыкнул зло. — На что приманишь?

— На кровь. Потроха, требуха, свежая дрянь, от которой вода мутнеет. Вы же сами им с крутояра кидаете, значит, на запах идут.

— Идут, — подтвердил Корч нехотя.

— Только кидать будем не в Прорву, а туда, куда нам нужно. Заводь нужна, чтобы они вошли. И с узким горлом, чтобы перекрыть. Знаешь такое место?

Корч не ответил. Он повернулся к своим мужикам, которые сидели на земле со связанными руками. По их лицам я видел — слушали каждое слово, забыв и про верёвки, и про самострелы вокруг.

— Кряж. Кривая Губа подойдёт?

Мужик с рассеченной бровью задрал голову и задумался. Его не так давно поймали и бросили мордой в хвою, но уже сейчас он прикидывал в голове глубины и ширину горловины.

— Губа глубокая, — сказал он. — Но основная глубина в центре. У входа пройти им хватит, но не более. Горло узкое, шагов двадцать, но берег топкий, стволы не завалишь, уйдут в грязь.

— Не уйдут, если вековые ели взять, — подал голос другой лесной, постарше, с седой бородой. — Там на берегах ёлки стоят по обе стороны горла. Каждая в обхват.

— А вязать кто будет? — Клещ подал голос с нашей стороны костра, и лесные дёрнули головами в его сторону. — Повалить и канатами стянуть, чтобы лежали плотно. Щели забить лапником и камнями.

Кряж посмотрел на Клеща как на дурака.

— Ты полезешь в воду вязать, когда там Хозяева кровь жрут? Или камни на них сверху кидать станешь? Они тебя хвостом с берега смоют.

Клещ насупился, но промолчал. Крыть было нечем.

— Вязать надо до того, как рубить, — сказал Корч, перехватывая разговор. — Выбрать две ели друг напротив друга, на разных берегах горла. Привязать канаты к макушкам, а концы за пни на берегу заложить.

— Валить навстречу, — понял Кряж, и глаза у него загорелись. — Подрубить с двух сторон, а как Хозяева зайдут — отпустить канаты. Ели рухнут крест-накрест, кронами сцепятся. Ветки у них густые, с руку толщиной, переплетутся намертво. Получится залом.

— А чтобы не снесло, когда навалятся, концы канатов на берегах выбрать, — кивнул Щукарь, сразу уловив суть. — Деревья повиснут на канатах и сплетутся ветками в воде. Стена. Никаких камней не надо.

Рыжий, молчавший всю дорогу, негромко спросил:

— Сколько требухи нужно, чтобы приманить?

— Много, — Корч повернулся к нему. — Кровь в воду лить, чтобы запах далеко ушёл. По течению пойдёт, они и потянутся.

— Кабана вчера завалили, — подал голос седобородый лесной. — Кишки ещё лежат, подтухли уже, но для приманки самое то. И кровь слили в бадью, не выплёскивали.

— Мало одного кабана, — Кряж мотнул головой. — Рыбы надо набить, потрошить и туда же. Птицу тоже, если есть. Чем вонючее, тем лучше. Хозяева на тухлятину идут лучше, чем на свежее.

— Рыбы наловим, — сказал Корч. — В заводи мелочи полно, за ночь пару корзин надёргаем. Дальше потрошим и всё в Губу.

Я слушал и смотрел, как два костра сливаются в один. Наши мужики уже не стояли с самострелами над связанными пленными, а сидели рядом — на корточках, на брёвнах, на земле. Лесные забыли, что связаны, подавались вперёд, вставляли слово, поправляли, ругались, когда кто-то из наших нёс чушь про здешние глубины, которых не знал.

Волк и Бес по-прежнему стояли в стороне. Самострелы опущены, но не убраны. Это было правильно. Доверие росло медленно.

Спор накалился сильнее, когда Гнус полез чертить палкой на песке.

— Вот Губа, — он нарисовал кривую загогулину. — Вот горло. Ели рубим тут и тут. Канаты на берегах. Мужики с копьями стоят вот здесь, на мысу, и когда рванёт…

— Ты Губу хоть раз видел, пришлый? — перебил Кряж, которому наконец развязали руки. Он сидел, растирая запястья, и смотрел на Гнусовы каракули с выражением мастера, которому подмастерье показал кривой табурет.

— Не видел, но я соображаю…

— Ты соображаешь, как баба соображает — языком. А я на Губе вырос. Дай палку.

Гнус обиженно засопел, но палку отдал. Кряж затёр его рисунок ногой и начал чертить заново, уверенно и точно, как человек, который мог бы нарисовать это место с закрытыми глазами.

— Вот берег. Вот горло, оно не прямое, а с изгибом, вроде как локоть согнутый. Ели стоят не напротив друг друга, а чуть наискось, вот тут и тут. Если валить ровно навстречу, кроны не сцепятся, промажут. Надо рубить с расчётом, чтобы левая легла чуть правее, а правая чуть левее. Тогда переплетутся.

— Откуда ты знаешь, куда ель упадёт? — спросил Рыжий. — Она же не спрашивает, куда ей ложиться.

— Эх, сразу видно, речники. Подруб делаешь с той стороны, куда валишь, — седобородый лесной, которого, как я уже понял, звали Сохатый, подсел ближе к рисунку. — Клин вырубаешь на треть ствола, а с другой стороны подпиливаешь. Куда клин смотрит, туда и ляжет. Мы так всю жизнь рубим, промаху не бывает.

— А если ветер? — не унимался Рыжий.

— В Губе ветра нет, — отрезал Кряж. — Берега высокие, лес кругом, там тише, чем в избе. Ель ляжет, куда скажешь.

Лыко, до этого молча слушавший, подался вперёд и ткнул пальцем в рисунок.

— А мужики с копьями где встанут? Когда рванёт, сомы начнут метаться. Раненые — они злые, хвостом саданут, мало не покажется. Надо быть на берегу, на высоте, и бить сверху. Не лезть в воду.

— Верно, — кивнул я. — В воду никто не лезет. С берега, копьями и гарпунами, добиваем тех, кто всплывёт.

— А если не всплывут? — спросил Корч. Он сидел чуть в стороне от общего гвалта, слушал. На его лице медленно проступало не вера ещё, но готовность поверить.

— Всплывут, — веско проговорил я. — Подводный удар страшный будет. Рванёт рядом, рыбинам нутро вывернет, и они всплывут, никуда не денутся.

— Сколько горшков кинете?

— Сколько нужно, — ответил я. — У нас их хватит.

Кряж, увлёкшийся рисунком, уже чертил глубины, отмечая палкой ямы и отмели внутри Губы.

— Вот тут самое глубокое место, — он ткнул в середину загогулины. — Тут они и залягут, если приманка сработает. Горшки надо кидать сюда. Если берегом обойти, с мыса, то до воды шагов тридцать, не больше.

— Тридцать шагов, — Бурилом хмыкнул. — Пращой положу с закрытыми глазами.

— А я и с открытыми не промажу, — встрял Гнус, и на него зашикали сразу с двух сторон.

— Меня послушайте, — сказал Корч, и все замолчали.

Он поднялся и оглядел костёр. Два десятка его мужиков и три десятка чужаков сидели вперемешку, и уже трудно было разобрать, где свои, где пришлые. Палки воткнуты в песок, русло начерчено, глубины отмечены. У всех на лицах одно и то же выражение, которое бывает у охотников перед большим загоном.