— Не развалится. Я эту Навь рубил на века, не на один поход. Но скажу тебе, Малёк, — старик почесал бороду и уставился на натянутые паруса, — когда ты мне эту дурь с тремя тряпками на одном корыте показывал, я думал, ты рехнулся, а оно вон как летит. Тьфу на тебя. Сглазишь ещё.

Он сплюнул за борт — на удачу — и снова уткнулся вперёд, делая вид, что ему всё равно, но я видел, как его корявые пальцы гладили ошкуренное дерево. Так гладят породистую собаку, которая впервые показала себя на охоте.

Зубы я почуял раньше, чем увидел. Через потесь пришло знакомое ощущение — река впереди сжималась, ускорялась, и дно вставало на дыбы, выпирая камнями.

— Паруса долой! — скомандовал я. — Все три! Живо!

Мужики кинулись к фалам. Носовой сполз первым, за ним косой на корме, и последним, опустился бык. «Навь» сразу потеряла ход, присела в воду и пошла тише, подхваченная одним только течением.

— Вёсла на воду! — рявкнул Бурилом с носа, и гребцы навалились, выравнивая ход.

Я закрыл глаза и отпустил Дар на полную ширину. Река развернулась передо мной до последнего камня — основное русло сужалось, а прямо по курсу из дна вырастали пороги и камни. Стрежень вился между ними узкой змеёй.

— Правое весло — табань! Левое — загребай! — скомандовал я, и «Навь» послушно повернула нос в горловину порога.

Первый камень прошёл по правому борту в двух ладонях от обшивки. Я чувствовал его и довернул чуть левее. «Навь» обошла его, едва не чиркнув кормой.

— Прямо! Навались!

Течение подхватило корабль и потащило вперёд, а дальше началась тяжёлая работа. Я ворочал потесью непрерывно, командовал гребцами, и «Навь» шла через Зубы, как медведь через бурелом. Все же она была больше нашего «Змея».

Камни проплывали мимо бортов, иногда так близко, что Лыко, сидевший на крайнем весле, мог бы дотянуться рукой. Вода кипела вокруг, белая пена захлёстывала через борт. Мужики на вёслах работали мокрые с головы до пят, ругаясь сквозь зубы на каждом гребке.

Дважды днище скрежетнуло по подводной скале. Палуба отозвалась таким гулом, что Гнус на носу присел от ужаса, а Щукарь побелел и вцепился в мачту, бормоча проклятия. Но каждый раз «Навь» соскальзывала с камня и шла дальше. Дубина и Щукарь, зная что мы пойдем на Прорву, набили на днище вдоль киля толстые дубовые полозья, и то, что распороло бы обычную ладью, лишь содрало щепу с защитной накладки.

Последний клык прошёл слева, обдав нас фонтаном ледяных брызг, и река вдруг расступилась, раздалась вширь. Течение успокоилось, перестав трепать корабль, как собака треплет тряпку.

Вышли.

Гребцы попадали с банок, тяжело дыша. Бурилом стоял на носу, мокрый до нитки, и смотрел на меня с тем самым выражением, которое я уже видел после коряжника.

Щукарь отлепился от мачты, осмотрел борта и повернулся ко мне.

— Твои уши целы, Малёк, — сказал он с мрачным удовлетворением. — Пока целы. Но если ты мне ещё раз так по камням протащишь мою красавицу — я тебе их всё-таки оторву и Дарье на серьги пущу.

— Договорились, Щукарь, — усмехнулся я и кивнул на мачты. — Ставим паруса. Дальше река чистая. Полетим.

И полетели.

Когда все три паруса встали и наполнились ветром, «Навь» рванулась вперёд с такой силой, что мужиков, не успевших ухватиться, качнуло на банках. Вода зашумела под днищем, за кормой вскипел белый бурунный хвост, и берега снова понеслись мимо.

Вёсла убрали — они были не нужны, ветер делал всю работу. Какое-то время ватага просто сидела, оглушённая скоростью и тишиной, в которой гудел только натянутый такелаж. Первым отмер Лыко. Он вскочил на банку, широко оскалился, ударил кулаком себя в кольчужную грудь и затянул старую ушкуйную, которую пели деды, когда ловили попутняк:

— Вёсла суши, братцы, неча спины гнуть!

Мужики встрепенулись. Сивый и Рубец первыми грохнули сапогами по доскам палубы, задавая ритм, и три десятка глоток радостно рявкнули в ответ:

— Вольный ветер-батька нам дует в грудь!

— Эй, лети, наша лодья, режь крутой волной! — надрывался Лыко, размахивая руками.

— Мы идём по реченьке за чужой казной! — грохнула ватага так, что чайки шарахнулись от мачт.

— Прячь, купец-боярин, злато-серебро!

— Щас придём на палубу щупать всё нутро!

Песня покатилась над водой, отбиваемая в такт ногами по настилу. Тридцать мужиков, привыкших рвать жилы на гребле от рассвета до заката, орали во всю глотку, выплёскивая страх порогов и пьянея от скорости.

Клещ и Бугай сначала ёрзали на банках, поглядывая на убранные вёсла, будто им чего-то не хватало, потом привалились к бортам и уставились на воду с выражением мужиков, которых впервые в жизни везут, а не они везут.

Гнус, разумеется, торчал на носу. Он сидел верхом на форштевне, свесив ноги по обоим бортам, и свистел встречным рыбакам, которые попадались всё чаще, потому что мы вышли на большую воду, на главное русло, где жизнь кипела от берега до берега.

И вот тут началось самое занятное.

Первую рыбацкую лодку мы обогнали у песчаной косы. Два мужика в долблёнке тянули сеть, и когда «Навь» пронеслась мимо них в тридцати шагах, подняв волну, от которой долблёнку замотало как щепку, оба выронили снасть и уставились нам вслед с такими лицами, будто увидели, как по реке идёт изба на курьих ножках. Три паруса, широкие крылья-русленя по бортам, и ни одного весла на воде — для людей, которые всю жизнь знали только прямой парус и гребную тягу, это было наваждение.

Один из рыбаков, не отрывая глаз от нашей кормы, перекрестился двумя перстами. Второй так и остался сидеть с раскрытым ртом, пока сеть тихо уползала обратно в воду.

— Гляди, Ярик! — заржал Гнус с носа. — Крестится! Думает, нечистая сила по реке поехала!

— А ты ему помаши, — хмыкнул Бес, не открывая глаз. — Пусть окончательно обделается.

Гнус радостно замахал обеими руками и заорал что-то приветственное, от чего рыбак в долблёнке перекрестился повторно, уже быстрее и старательнее.

Дальше — больше. За следующей излучиной мы нагнали купеческую ладью, ползущую по течению на двадцати вёслах. Гребцы надрывались, загребные хрипели, задавая ритм, но пузатая ладья всё равно тащилась со скоростью пешехода, увязшего в грязи по колено. «Навь» обошла её, легко и небрежно, даже не замедлившись. На купеческой палубе побросали вёсла и повскакивали с мест, тыча в нашу сторону пальцами. Охрана, четверо бородатых мужиков с луками, похватала оружие и сбилась на корме, не понимая, что за зверь промчался мимо и чего от него ждать.

Толстый купец, в богатой шапке, вылез из-под навеса на корме и долго смотрел нам вслед, прикрывая ладонью глаза от солнца. Его загребные тоже уставились на три белых паруса, уносящихся вниз по реке.

— Привыкнут, — сказал Бурилом, наблюдая за купцом через плечо. — Не сразу, но привыкнут, а пока пусть байки по реке разносят. Нам же лучше — чем страшнее слухи, тем охотнее купцы будут платить, лишь бы мимо проскочить.

— Или вообще ходить перестанут, — буркнул Волк.

— Не перестанут, — я покачал головой, удерживая корабль на курсе. — Купец — он как вода, всегда дырку найдёт. Можно его напугать, можно ограбить, но торговать он не перестанет, потому что жадность сильнее страха. Просто будет больше платить за охрану и дороже продавать товар.

К полудню мы обогнали ещё три ладьи и две рыбацких артели. На каждой повторялась та же картина — вытянутые лица, раскрытые рты, обережные знаки и крестные знамения. Все же христианство пришло сюда, просто ватагу не коснулось.

К вечеру, я был уверен, слухи о «Нави» доберутся до каждой пристани и каждого кабака на реке, обрастая подробностями, от которых Гнус пришёл бы в восторг.

Мужики на палубе тем временем обживались и весело переговаривались. Всё никак привыкнуть не могли к тому что можно не рвать жилы. Щукарь бродил от мачты к мачте, трогал канаты, проверял узлы, и по тому, как он хмурился без тревоги было понятно, что «Навь» ведёт себя хорошо и старик, хоть и не признается в этом даже под пыткой, втайне доволен своей работой.