Шаман замолк на полуслове, заметив, как по грязным, изрезанным шрамами щекам Краса внезапно, неожиданно скатились две блестящие, прозрачные капли. Похожие на маленькие, горькие бриллианты. Старый Гироха резко, будто обжёгшись, отвернулся в сторону, делая вид, что с огромным, притворным интересом рассматривает причудливые, замысловатые узоры на каменной стене. Ему всё стало ясно без лишних, пустых слов. Он сразу, безошибочно (старая, добрая интуиция, многократно проверенная на войне и в жизни) понял, что с Умкой случилось что-то непоправимое, что-то страшное. Но не стал расспрашивать, не время, не место, а решил, взвесив все за и против, просто закончить свой рассказ, перейти к делу.
— Насчёт нужного момента, — Гироха тяжело, с надрывом вздохнул, потирая устало, как после бессонной ночи, переносицу. — Всё, как обычно, одновременно и просто, и бесконечно сложно. Как жизнь, как смерть, как любовь. Ты ведь знаешь, я тебе сам рассказывал, когда мы были в более доверительных отношениях, что за нами, за каждым нашим шагом, наблюдает… одна очень влиятельная, очень древняя, очень безжалостная сущность. Так вот, в тот самый день у меня было чёткое, необъяснимое, почти мистическое предчувствие, что Лиро нужно отправлять именно в тот самый момент, когда ты, уставший, злой и голодный, окажешься в пещере. Мгновение в мгновение. — Гироха нервно, дробно застучал острыми когтями по деревянной, искусно вырезанной рукояти своей трости, издавая неприятный, скрежещущий звук. — Я и сам появился там, на месте, почти сразу после вашего героического ухода. Стены ещё были тёплыми от вашего присутствия, от вашей злости. Пять суток я сходил с ума от страха и неизвестности. Пять суток представлял в красках, как буду, заикаясь и оправдываясь, ползать на коленях перед разъярённым королём за то, что отправил его единственного наследника на верную, мучительную смерть! Десять раз я хотел активировать портал и рвануть за вами, но одно и то же, дьявольское чувство меня в последний момент останавливало, приковывало к месту. А когда ваши следы и вовсе пропали… — он безнадёжно, обречённо махнул лапой, — я потерял всякую надежду. Но потом случайно, или не случайно?… Увидел твои дурацкие, корявые каракули на стене и сразу, с полуслова, понял, в каком направлении вы двинулись. Дальше — дело техники, дело нажитых навыков и тупого упрямства. — Шаман резко, пронзительно перевёл взгляд на Краса, буравя его маленькими, колючими глазками. — Так что с Умкой? И астролитит, тот самый, за которым ты охотился, добыл? Или зря мы всё это затевали?
Крас сжал кулаки с такой силой, что костяшки побелели и жалобно, противно хрустнули. Глубокий, судорожный вдох, и он выложил Гирохе всё. Всю правду, без утайки, без прикрас. Про чудо-барьер, возведённый божественными кузнецами, который стоил ему целого состояния. Про изнурительную, адскую добычу руды без сна, без отдыха, без права на ошибку. Про кровавую, леденящую душу мясорубку в ледяном ущелье, где земля была красной от крови, а воздух — плотным от криков. Про злополучное, полное опасностей путешествие с Лиро, который постоянно ныл, капризничал и лез не в своё дело. И про то, как Умка, его верный, преданный друг, ценой своей собственной жизни прикрыла его от неминуемой, лютой смерти.
Голос Краса срывался на каждом слове, дрожал и ломался. Он винил только себя, одного себя, в этой трагедии. Свою дурацкую, неуёмную, патологическую жадность, которая толкнула его на риск. «Остановись вовремя, — мысленно повторял он снова и снова. — Послушай свой внутренний голос. И она бы сейчас была жива, сидела бы рядом и грела своим теплом».
Гироха, слушая этот сбивчивый, полный боли рассказ, пытался утешить Краса как мог. Он бормотал какие-то общие, дежурные фразы о «воле Равновесия», о «неисповедимых путях судьбы», о том, что «всё к лучшему в этом лучшем из миров». Но эти пустые, казённые слова лишь разъедали и без того кровоточащую рану в душе Сергея, словно кислота. В конце концов Крас, вытерев глаза тыльной стороной ладони, хрипло, сдавленно выдохнул главный, мучивший его вопрос:
— Скажи мне, старик… Можно ли что-то исправить? Вернуть её? Хоть что-то?
— Нагх, слушай меня внимательно, — Гироха почесал щетинистый, небритый подбородок. — Если у тебя, по счастливой, невероятной случайности, осталась хоть малюсенький клочок её шерсти, или капля крови, или любой другой биоматериал с живой ДНК, то возродить её физическую оболочку — это плёвое дело, раз плюнуть. Наши божественные кузнецы слепят тебе нового, молодого, здорового медведя быстрее, чем ты успеешь произнести слово «астролитит». Ну, если, конечно, у тебя его хватит на оплату их баснословных, грабительских услуг. Но это будет всего лишь пушистый, красивый, идеально сконструированный биоробот. В лучшем случае дикий, необученный зверюга, которого ещё нужно приручать, как неразумного, глупого щенка. Приучать к рукам, к голосу, к запаху. Но вот её сознание, её душу, её личность… Это, парень, уже посерьёзнее, там даже не кафедра, а целая академия наук нужна.
В костлявых, высохших лапах старого кобольда, словно по мановению волшебной палочки, материализовалась его вечная, потрёпанная фляжка. Он сделал небольшой, экономный глоток, с наслаждением облизнулся и продолжил свой печальный рассказ, понизив голос почти до шёпота:
— Королевские медведи, а Умка, как ты, наверное, догадываешься, была из их благородной породы, это не просто мохнатые, тупые громилы, которых можно натаскать на команду «сидеть» или «лежать». У них, в отличие от обычных, серых, беспородных косолапых, есть настоящая, полноценная, почти человеческая душа. Наши лучшие учёные, ионики, копались в древних архивах, поднимали слои пыли, и наткнулись на одну очень любопытную, шокирующую деталь. Оказывается, медведи вроде твоей Умки — это прямые потомки, вырожденные наследники тех самых белых исполинов, что бродили по этой планете ещё до Великого Изменения, когда здесь цвели сады и текли молочные реки. Так что да, они не просто умны, как хорошая собака. Они по-настоящему разумны. И душа у них не какая-то сувенирная, декоративная, а самая что ни на есть полноценная, со всеми вытекающими правами и обязанностями.
— Но Вед же, — в голосе Краса проснулась наивная, почти детская надежда, — обещал Марику вытащить сознание его семьи из неосферы! Марик мне сам рассказывал. Значит, это возможно! Может, и мне Вед поможет? Сделает такое же одолжение?
— Малыш, — Гироха грустно, сочувственно усмехнулся, — во-первых, Вед — это не благотворительный фонд и не скорая помощь. За такую услугу он с тебя шкуру спустит заживо, да ещё и попросит принести её в зубах, в сложенном виде, для удобства транспортировки. Во-вторых, — он ткнул костлявым, жёстким пальцем прямо в грудь парню, в самое сердце, — подумай своей головой, включи логику. Ты готов, ради одной медведицы, пусть даже самой любимой и преданной, влезть в долги, из которых не вылезешь до самой старости, до самой смерти? Продать душу тому, кто даже не знает, что с ней делать?
Крас нахмурился так сильно, что его густые брови едва не сошлись на переносице, образуя одну сплошную, грозную линию. Его глаза вспыхнули, будто два раскалённых, злых уголька, брошенных в темноту.
— Не заводись, не кипятись, — шаман поднял обе ладони в умиротворяющем, примирительном жесте. — Я прекрасно понял твою боль. Она спасла тебе жизнь, закрыла своим телом от неминуемой смерти, стала почти родной. Но, в-третьих… — он тяжело, со свистом вздохнул, собираясь с мыслями, — её бессмертную, увы, душу уже прибрал к своим грязным, холодным рукам призрак Холпека. Тот самый, с которым ты столкнулся в ледяном ущелье. Даже сам Уравнитель, со всей его безграничной, божественной силой, боюсь, не сможет договориться с этим древним, злобным, ненавидящим всё живое сгустком чистой, первородной ненависти. Так что… смирись, парень. Погоревал, поплакал, покричал в подушку — и вперёд, дальше, по жизни. Её великий, благородный подвиг навсегда останется с тобой, в твоём сердце, в твоих воспоминаниях. Но вот она сама — увы и ах — нет.
