Вот почему хочется снова и снова скроллить её сторис; никогда не знаешь, что увидишь, но это всегда интригует. Хочется знать, что она ест и носит, какие упражнения делает, какими средствами по уходу за кожей пользуется. Так что да — иногда хочется позаимствовать немного того, что делает её собой. В этом есть какой-то смысл.

Но когда Сидни поворачивается лицом к камере, вы почти отшатываетесь. Всё, что, как вам казалось, вы видели в профиль, было иллюзией. В фас она оказывается в шоке, по её щекам текут дорожки слёз. Её волосы не уложены волнами, а спутаны и вялые одновременно.

Вы не можете отвести взгляд, пригвождённые к месту порочным удовлетворением от того, что видите, как кто-то недосягаемый сбил ей корону с головы. Добро пожаловать в реальный мир, Сид.

Как только вы думаете об этом, охватывает чувство вины, и хочется взять свои слова обратно. Несмотря на всё это, сердце немного сжимается, потому что с ней полный бардак.

— Что? — хрипло спрашивает она.

Из её правой руки доносится тихий металлический хруст, и когда смотрите, то замечаете, что она держит обёртку от одного из тех энергетических батончиков "Zyng".

Ха! Даже после своей последней тирады она продолжает их есть, рассеянно стряхивая крошки с пальцев. Означает ли это, что она смирилась со своей судьбой? Был ли её предыдущий пост просто извращённым рекламным трюком?

Сидни никто не отвечает, и она хмурится. В её голосе проскальзывают жёсткие нотки:

— Мне плевать на подписчиков. Это всё видимость. А вот происходящее здесь слишком реально.

Эх… ай-ай-ай…

Она ведь понимает, что поддержка подписчиков — её единственный источник дохода в Интернете?

Она не глупа, и что-то во всём этом вам не нравится. Неужели до неё наконец дошло давление всеобщего внимания? Она падает вниз, как королева Бритни Спирс в инциденте с зонтом (благослови её господь)[6]?

Очевидно, что с Сидни что-то проходит, так что проявите к ней хоть каплю сострадания. Но учитывая, как сильно она всегда благодарит своих подписчиков — буквально 2 дня назад она долго об этом распространялась, — ваше доверие к ней немного подорвано. Вы не понимаете, стоит ли волноваться, злиться или проявлять любопытство, потому что всегда есть вероятность, что это часть чего-то большего — в том мистическом смысле, в каком это делает Сидни Кент.

В итоге в вашей груди поселяются одновременно гнев, жалость и восхищение.

Сторис Сидни заканчивается, и вы остаётесь недовольные с телефоном в руке. Вы не можете поверить, что это всё; вот и вся сторис.

Вздыхая, вы гадаете, в какие игры она там играет. Но, конечно, вы посмотрите эту сторис снова.

Нужно понять, что будет дальше.

Я даже рада, когда Кейтлин игнорирует меня. С тех пор как я вернулась в гостиную 10 минут назад со стеклянной аптекарской баночкой, наполненной спичками с зелёными кончиками, она избегает встречаться со мной взглядом, а занимается разжиганием камина. Затем она уставилась на языки пламени, словно ожидая, что они вот-вот погаснут.

Не могу поверить, что она не заметила, как сильно я дрожу, но, тем не менее, я рада. Кто бы ни разбил маршрутизатор — и, боже, когда он успел? — он явно не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что оставил нас здесь без надежды. Это очевидно по тому, как были спрятаны сломанные части. Кто-то хотел отрезать нас от мира, чтобы мы были беззащитны.

Я пыталась думать, что смерть Нэша и Джеффа — несчастный случай, потому что с этой мыслью легче смириться, чем с убийством. Однако чем больше я пытаюсь смотреть на события именно так, тем меньше мои оправдания выдерживают критику. Никто не мог предсказать, что нас занесёт снегом, но отключение Wi-Fi было преднамеренным и спланированным — это сделал кто-то из нас. Проблема в том, что я не знаю, когда сломали маршрутизатор. В последний раз у нас был Wi-Fi незадолго до смерти Нэша, а это значит, что это мог сделать кто угодно, кроме него.

Но кто?

Если это сделали Брент или Джефф, это было бы ужасно, но менее страшно, чем если бы это была одна из девушек, сидящих со мной в этой душной комнате. Хочется доверять им, но я понимаю, что не могу.

Я чувствую себя такой отчаянно одинокой, что хочется плакать.

Я многое в своей жизни делала сама, по собственному выбору или в силу обстоятельств. Некоторые вещи невозможно разделить с другими. Я сидела изолированная в радиационных камерах, окружающая среда была слишком токсичной, чтобы здоровые люди могли выжить, но врачи обещали, что эта токсичность поможет мне исцелиться. Я добровольно принимала яд, который убивал рак и лишь чуть-чуть щадил мою жизнь.

Блин, со смертью каждый встречается сам.

Но, несмотря на все эти переживания, те, кто любил меня, ждал своего часа: Сидни и моя мать, Ник, Гобой и целое сообщество других больных раком.

Однако теперь я отрезала себя от всех, кто меня любит. Ник больше не ждёт меня, потому что я оттолкнула его. Сидни здесь, но с ней невозможно общаться, потому что есть крошечный вопрос "что, если" насчёт Джеффа.

Я поджимаю руки под ноги и закрываю глаза, пытаясь прогнать слёзы. Если я не смогу взять себя в руки, Кейтлин и Сидни начнут задавать вопросы о том, почему я так долго искала спички, и что я могла найти такого, что так меня потрясло.

После обнаружения роутера я всё привела в изначальное положение: вернула его на верхнюю полку и спрятала за стопкой полотенец — и продолжила поиски, пока не нашла спички в отдельном шкафу с чистящими средствами (конечно, не с чайными или обычными свечами; зачем всё раскладывать по уму?), потому что не хотела вызывать подозрений. Но теперь, когда я сижу со всеми, у меня продолжают дрожать руки, а пульс бешено колотится. Нужно было запереть эти шкафы, пока была возможность. Ничего бы этого не произошло, если бы маршрутизатор был вне досягаемости.

— Привет, — я открываю глаза, и Сидни стоит надо мной и говорит мягко и осторожно.

За 8 лет дружбы я видела её во всевозможных настроениях. Хочется верить, что я знаю Сидни лучше, чем кто-либо другой, но когда пытаюсь понять её, то чувствую только нервную энергию.

— Привет.

Кейтлин наблюдает за нами, не пытаясь скрыть своего любопытства. Меня раздражает, что меня так откровенно изучают, но я бы на её месте делала то же самое.

Сидни кивает в сторону кухни:

— Ты была так занята тем, чтобы покормить меня, что даже сама ничего не съела. Пойдём со мной, я приготовлю тебе что-нибудь поесть, — глядя на меня, она слегка расширяет глаза — сигнал, выработанный за годы тихих бесед. Надо поговорить.

Она знает, что что-то не так.

Я не сразу проглатываю комок в горле:

— Да, конечно.

От всего внутреннего напряжения у меня болят мышцы. Когда я поднимаюсь со стула, кажется, что моему телу 100 лет.

Кейтлин хмуро смотрит на нас, пока я иду за Сид через комнату, но мне всё равно. Я благодарна Сидни за то, что она ведёт нас куда-то вне пределов слышимости. Если я развалюсь на части, я бы предпочла, чтобы это увидела только одна из них.

Вдали от камина холодно. Кухня погружена в полумрак, столешницы холодеют под моими руками, когда я держусь ровно.

Сидни включает фонарик в телефоне и водит лучом по жалкой кучке еды, делая вид, что выбирает.

— Что случилось? — шепчет она.

— Всё.

— Нет, — она вкладывает мне в руку засохший маффин, последний из оставшейся выпечки. — Ты беспокоишься из-за чего-то нового.

Она прищуривает глаза, глядя на меня, и сердце наполняется радостью оттого, что мой сигнал заметили.

Я мотаю головой, потому что решила не рассказывать ей о сломанном роутере. Такое чувство, что тайна пожирает меня заживо, маленькие кусочки души проглатываются голодными, рабскими челюстями.

— Люси, — Сидни берёт меня за руку. — Я знаю, что там я на минуту растерялась, но сейчас я здесь. Хорошо? Ты можешь сказать мне.