— Да? — кричу я через толстую металлическую дверь.

После смерти Нэша, я ни за что не открою дверь, не зная, кого ожидать.

— Это я, — доносится приглушённый голос Сидни.

Я приоткрываю дверь, но пока не впускаю её. Светильник на внешней стене домика освещает безупречную кожу и большие глаза Сидни, раскаивающееся, нерешительное выражение её лица.

Я рада видеть, что она приняла душ — волосы у неё ещё влажные. Не хочется думать о том, чем она занималась до этого.

— Что за день, — говорит она. Так она хочет сказать: "С нами всё в порядке?" — Зашла проведать тебя.

— Ты ушла от Джеффа?

Она пожимает плечами:

— Он принял бенадрил[5], чтобы лучше спать.

Меня охватывает волна удовлетворения. Она могла бы остаться с Джеффом, как преданная девушка, но вместо этого пришла ко мне — тихая победа, которой надо воспользоваться.

— Ждать Брента ужасно, — Сидни смотрит на меня из-под ресниц.

— Можем подождать вместе, — я открываю дверь шире бедром.

Глаза Сидни загораются. Она входит в комнату с порывом холодного воздуха, от которого кожа словно оживает. На ней джинсы и толстовка, которая свисает с одного плеча — ничего особенного, но я не виню её за то, что она не оделась тепло. На улице ужасно холодно.

— Ты в порядке? — она обхватывает себя руками. — Мне не нравится, чем всё закончилось.

Отношения между нами в конце дня, безусловно, оставляли желать лучшего: бурлящий гнев Джеффа, неловкая напряжённость в общении с Люси. Сид, может, и пришла сюда, чтобы побыть со мной, но она также пришла, чтобы всё уладить. Оставаясь миротворцем, мечтающим о большем, она хочет, чтобы реальная жизнь была столь же идеальной, какой она её выставляет в Интернете.

Теперь я понимаю, что пыталась делать вид, будто всё круто, зашибись и классно. Но от этого дистанция между мной и Сидни лишь увеличивается. Я потеряю её, если не откроюсь и не стану уязвимой. Она уже показала, что больше на стороне Люси, чем своего парня. Кто сказал, что я не такая же одноразовая, как и он?

За эти годы я воздвигла вокруг себя оборонительную крепость. После смерти Коула я никого не подпускала к себе, чтобы их не забрали у меня, как это было с ним. И затем, по мере роста моей карьеры, я никому не показывала, чего мне это стоит — ни подписчикам, ни коллегам. Иметь такое присутствие в Интернете, как у меня, — палка о двух концах. Предполагается, что надо быть целеустремлённой и человечной одновременно, а сосуществование этих двух черт практически невозможно. Сидни справляется с этим, но она также скрывает своё сердце, как открытую рану, впитывая боль всего мира.

У меня слишком много собственной боли, чтобы выносить ещё больше.

Я замкнулась в себе — теперь я это вижу. Я больше показывала свою целеустремлённость, потому что для этого не нужно раскрывать свою душу. Чтобы Сидни доверяла мне, я должна быть чем-то большим.

— У нас всё в порядке, — говорю я ей. — У тебя и у меня.

Она теряет бдительность, её улыбка расплывается, как будто я открыла сейф.

— Что ж, — она хватает подол своей толстовки и стягивает её через голову, обнажая белоснежное боди из цветочного кружева. Лифчик-балконет облегает её маленькую грудь, косточки корсета посередине подчёркивают её стройные изгибы. У меня сводит всё внутри. — А что, если мне хочется, чтобы всё было не просто "в порядке"?

Она делает шаг вперёд в этом вызывающем маленьком лоскутке ткани и проводит пальцем по моему бедру. Я рада, что взяла с собой эту шёлковую пижаму на пуговицах. В каждом крупном магазине можно купить подделку, но оригинал восхитительно ощущается кожей. От каждого прикосновения Сидни по телу бежит дрожь. И всё же пижама бледнеет по сравнению с её нарядом. По сравнению с ней я вечно проигрываю.

— Я не совсем одета, — шепчу я, и улыбка Сид становится шире.

— Пока нет. Но скоро будешь.

У меня пересыхает в горле, и я киваю.

Затем она тянется ко мне, губы, язык и зубы соприкасаются с моими. Мы занимаемся этим втайне почти 6 месяцев. Знакомый танец почему-то никогда не теряет своей притягательности.

Её язык кружит по пульсирующей жилке на моей шее, и я откидываю голову назад, закрываю глаза и погружаюсь в наслаждение момента.

Позже мы успеем побеспокоиться и погоревать, а потом придумаем, как выбраться отсюда невредимыми. Но сейчас всё это не имеет значения. Прямо сейчас Сидни опускается на колени, её пальцы цепляются за пояс моей пижамы и спускают её вниз к моим ногам.

Прямо сейчас Сидни Кент находится именно там, где я её хочу.

После секса с Сидни я всегда чувствую себя немного неуверенно. Когда раздеваешься при фотомодели, безусловно, это становится проверкой твоей уверенности в себе. Но меня заставляет колебаться не то, что я обнажаю перед ней своё тело. Она определённо достаточно ценит то, что ей нравится, и даёт мне это понять: её тело реагирует на моё, как зажжённая спичка; она боготворит меня своими словами и прикосновениями.

Нет, вместо этого у меня такое чувство, будто у меня кожа не так сидит, потому что приходится угадывать её намерения. Хочет ли она меня такой, какая я есть, или я заменяю тысячу других хорошеньких девушек, которых она хочет, но не может признаться в этом вслух?

В моменты, когда она удовлетворённо закрывает глаза, я всегда задаюсь вопросом: с кем она себя представляет? Честно говоря, я терпеть это не могу. Не хочу соревноваться с призраками Сидни.

Сейчас, когда мы лежим в постели, она зевает и лениво рисует пальцами круги на обнажённой коже моего живота. Насытившись, она больше ничего не говорит о том, что привело её в мою постель, и если у меня на губах остался вкус миндальных крекеров, когда она впервые поцеловала меня этим вечером, она об этом не упоминает.

Хочется расслабиться в её объятиях, но в то же время нельзя терять бдительность. В тесном помещении коттеджа должно казаться уютно — оно, безусловно, достаточно мало, чтобы два тела прекрасно обогревали интерьер, — но моя кожа остывает, а суровый декор не добавляет визуального тепла.

Я стараюсь не смотреть за край кровати, где огромное окно во всю стену пропускает темноту. Воображение может завладеть вами, если вспомнить, что ждёт снаружи. Меня беспокоит не столько обрыв, сколько падение.

Я переворачиваюсь на живот и вжимаюсь лицом в матрас — чтобы лучше скрыть свои чувства.

Когда я успокаиваюсь, руки Сидни возвращаются к моей коже. На этот раз она рисует узоры у меня на спине.

Когда она поцеловала меня в первый раз, я не ожидала этого, но поцелуй также не был чем-то неожиданным. У меня уже давно сложилась о ней некая теория — о том, что она готова принять ухаживания от любого, судя по тому, как её голодный взгляд время от времени опускался на мои губы, — и мне хотелось её проверить. Хэллоуин был прекрасной возможностью попробовать себя в разных образах без долгосрочных обязательств. Я подумала, что если она собирается что-то предпринять, то ночь без запретов будет для этого идеальным поводом.

Я была одета как дьявол в вишнёво-красное нижнее бельё, а она была падшим ангелом во всём чёрном. Идеальная пара: грех и искупление.

Я не выпускала её из виду, даже когда ди-джей доводил толпу до исступления, и наслаждалась тем, как она не могла оторвать взгляда от моих изгибов.

Не помню ту вечеринку так хорошо, как то, что было после. Она ввалилась в мою квартиру немного пьяной, отпустив Джеффа за несколько часов до этого. Тайный трепет от того, что ты с ней наедине и так близко к настоящей Сидни — нестареющей, без прикрас.

Сердце гулко билось, как будто готовилось выпрыгнуть из кожи от нервов и предвкушения. Я спросила, не хочет ли она пить, просто чтобы чем-нибудь занять руки. Когда она кивнула, я полезла в холодильник, чтобы достать нам газировки. Затем я обернулась и увидела её: глаза сияют и смотрят на меня, губы приоткрыты.