Блакори слушает его с каменным тяжелым лицом. В воздухе сгущается напряжение, даже за окнами будто темнеет. Но он молчит.

Наследнику хочется что-то сделать, поддержать отца, помочь, но он молча стоит, выпрямившись, за его спиной, и смотрит на отца Магдалены. Потому что не стоит мешать, потому что отец сейчас пошел ва-банк, потому что он делает единственную ставку, которая может выиграть и не привести их к войне.

— Я сожалею, что тебе нанесено это оскорбление, — тихо говорит Луциус-старший. — Я прошу у тебя прощения за это и за обман. Несмотря на все, я дорожу миром между нашими странами, Рудольф. И поэтому я пришел к тебе как проситель, — он делает шаг вперед, колеблется и с усилием склоняет голову. — Прошу. Позволь разорвать помолвку. Инляндия, конечно, заплатит компенсацию. Я готов отдать тебе все Рыбные и Зольные острова, Рудольф. Камни, золото, все, что захочешь…

Лици трясет — он наглядно видит последствия, и не только в нынешнем вынужденном поклоне-унижении перед бывшим врагом. Он видит последствия на международной арене и дальше, видит, как до конца жизни отец будет должен, что он закладывает себя и свою лояльность в обмен на счастье сына.

— А что скажешь ты, Луциус Гарольд? — обманчиво спокойно спрашивает Рудольф. Он скалится, и на отца смотрит и с удовлетворением, и с яростью. На нем щиты — не прочитать мысли, но эмоции плещут так, что не скрыть их.

— Я присоединяюсь к просьбе отца, — стараясь не сорваться, говорит Луциус. — И к извинениям тоже. Я знаю свой долг, но зов моей крови оказался сильнее. Прошу вас, ваше величество, пойти нам навстречу.

— Навстречу, — Рудольф встает, опирается на стол, склоняясь над ним. — Навстречу, да. А что, Луциус, ты и Форштадт мне отдашь за разрыв помолвки? Ты же помнишь, на каких условиях он переходил к тебе?

Отец молчит мучительные десяток секунд. И затем говорит жестко:

— Отдам, Рудольф.

Наследник изумленно смотрит в спину отца. От напряжения и ужаса хочется кричать.

— Отдашшь, — шипит Блакори, падает в кресло, и то ли клекочет, то ли хохочет. — За что мы тогда воевали, Луциус? Два дурака… два дурака. — Он снова встает. Снова склоняется над столом. — А не нужен мне Форшштадт, Луциус, подависссь им! Я бы пошшел тебе навсстречу, понимаешшшь, только ради того, чтобы ты был мне должен и всегда помнил об этом… чтобы твоя сспесссь была ссбита. Мне даже жаль и тебя, и его, — он мотает головой в сторону Лици, — мне ли не знать, как бабы рвут голову! Но не Форшшштадт на кону, Луциус!

Он грохает кулаками по столу. Взгляд его почти безумен.

— Мы напортачилисссс, Луциуссс, ссс этой войнойссс, и нам нетссс прощения. Да, отецсс это явно показал, ни разу не ответив нам, не присоединившшшись к нам на тризне в его усыпальнице! Ты ведь понимаешшшь… понимаешшь, что, возможно, сссвадьба твоего сына с Леной — посссследний шанс вернуть его расположение! Поэтому я сссделаю вссе, чтобы она сссотоялассь! Даже ессли придетсся убить эту Мелисссент, Луциус!

Лици с то ли рычанием, то ли шипением бросается вперед — но отец выставляет руку, и принца швыряет на пол. Наследнику перекрывает голос, он не может двигаться — просто лежит и тяжело дышит, проклиная все на свете.

Лучше бы он и дальше оставался с Лоттой в том доме. Лучше бы он ничего не решал.

— Ты вссе понял правильно, змеенышш, — шипит Рудольф. — Избавьсся от нее сссам так или иначесс… И послушшшайте меня… Послушшшай меня, Луциус. Через две недели твой сын долженссс быть на балу в честь дня рождения Гертруды в Рибенштадте. Ты сслышишь меня, змеенышш? Ты думаешшь, я не понял, что это ты, ты, хотел опозорить Лену? А она, дурочка, влюблена в тебя… если бы она узнала, это разбило бы ей сердце. Она почти боготворит тебя… и ссама пришшла ко мне со сссловами, что за ней ссслишком навязчиво ухаживаютссс… моя бедная девочка… ты меня усслышшал? Есссли тебя там не будет, тогда я обнародую всссе это и двинуссс полки на Инляндию… и Блакория меня поддержит.

Лици скорчился на полу и его трясет от ярости. Ему хочется обернуться и размазать Блакори по этим каменным стенам. И только ментальная удавка отца удерживает его.

— В одном мы с тобой сходимся, Рудольф, — удивительно, до дрожи ровно говорит Луциус-старший. Он не смотрит на сына. Его голос звучит жутко, как стылый ветер. — Я тоже хочу вернуть расположение отца. И я тоже, как и ты, не хочу, чтобы Лици и Гюнтер существовали в той ненависти, в которой живем мы с тобой. Но ты не думал, что сейчас преумножаешь ее? Я не прощу тебя, если ты откажешь. Ты же знаешь это. Но я прошу тебя еще раз. Один раз, Рудольф. Пойди нам навстречу. Разве просил я тебя до этого о чем-то? Ты же понимаешшшь, насссколько это важно для меня?

Он начинает едва заметно шипеть — и это единственный признак того, что он неспокоен.

В глазах Рудольфа Блакори мелькает что-то живое и исчезает. Он тяжело оседает в кресло.

— Я готов заплатить эту цену за то, чтобы наши дети, внуки и правнуки жили в мире, — говорит он сипло. — Лена выходит за твоего сына и скрепляет наши страны кровью. Гюнтер и Луциус остаются друзьями, Гюнтер будет дядей будущего короля Инляндии. За это время Форштадт врастает в Инляндию и будущие короли Блакории больше не рассматривают ее как возможную часть страны. Инляндия, — он морщится, — сильнее Блакории, и отдай ты сейчас Форштадт нам, через два-три поколения вы все равно захотите его обратно. Такова уж ваша природа.

— Ты тоже нашей природы, Рудольф, — напоминает Луциус-старший. И отпускает удавку с Лици. Наследник поднимается, перед глазами все еще стоит красная пелена. Воздух горький и тяжелый. Так ощущается поражение и бессилие. Так ощущается пустота.

— Да, но Блакори слабее, — напоминает король Блакории. — Нам всегда приходится учитывать, что вы можете прийти и сделать так, как желаете вы, дорогие братья по отцу.

— Ты отказываешь, Рудольф? — таким тоном уточняет старший, что кажется, что он сейчас начнет кричать. Последняя, третья попытка.

Пауза.

— Да, Луциус, — тяжело говорит Рудольф Блакори.

— Тогда вот мое слово, — скрипуче отвечает король Инляндии. От него идут тяжелые, невыносимые волны ярости, от которых Блакори чуть пригибает к столу, а пальцы белеют как от обморожения. — Ты с этого дня мой личный враг, Рудольф. Мое небо для тебя закрыто. Мы не будем с тобой общаться нигде, кроме мероприятий, где мы обязаны быть вместе. Это не будет касаться твоих жены и детей, естественно. Но я не приду тебе на помощь, даже если ты будешь подыхать в шаге от меня.

Блакори молчит. Луциус кивает сыну на зеркало и отправляет его первым. И уходит, прикрывая спину десятком щитов.

В кабинете Луциус-старший идет к шкафу и наливает себе в стакан коньяка. Подумав, наливает сыну. Берет с собой бутылку.

Лици сидит в кресле, невидяще глядя в одну точку. Ему больно, страшно, стыдно и невыносимо. Кровь в висках колотится так, что кажется, он сейчас умрет. Он заглатывает коньяк и его горло обжигает, он кашляет так, что слезы появляются на глазах. Теперь слезы можно списать на алкоголь.

— Это называется взрослая жизнь, сын, — говорит Луциус-старший тем самым страшным стылым голосом. — Так она выглядит. Только вместо меня просителем должен был быть ты.

— Прости, — Лици встает и тут же опускается перед отцом на колени. — Прости, папа.

Отец касается его головы и вздыхает.

— Остается самое тяжелое. Поставить в известность Кристофера и твою жену.

— О чем? — глухо, не поднимая головы спрашивает наследник.

— Вы разведетесь сегодня же, благо боги не запрещают разводы, — отвечает король. Луциус поднимает на него полные муки глаза, и старший спрашивает, глядя на него: — Или ты выберешь войну? Подумай, Лици. От одного твоего решения мать твоей любимой оказалась на грани безумия. Твоя мать пьет таблетки и молится, хотя она ничего не знает, она считает, что ты в море. Ты хочешь принять второе решение, которое затопит страну кровью?

— Давай уберем Рудольфа, — хватается Лици за последнюю ниточку.