Он сам летал над Инляндией — потому что простая логика подсказывала, что затеряться незамеченными сын с Лоттой могли только тут — хотя, впрочем, что им мешало уйти в отшельничество в Тидуссе или Милокардерах? Он каждый день просил ветра помочь ему — но они молчали, хотя он был им братом и мог повелевать ими. И то ли змееныш успел им принести жертву до него, то ли волей-неволей думалось, что сам Инлий запретил им говорить…

Служба безопасности рыла денно и нощно. Проверялись все сделки по купле-продаже домов и аренде домов в Инляндии за последние полгода. Пусть много было сделок, но дело двигалось, и если дети остались в стране — их скоро найдут. Сам Луциус по несколько раз в день подходил к зеркалам и настраивался на сына — но пространство не отзывалось. Хитрец все так же избегал отражающих поверхностей.

Луциус-старший одновременно испытывал глухую ярость, осознавая, что младший с его любовью ставит страну на грань войны, и гордость — потому что прятался он отлично.

Кристофер Дармоншир за эти месяцы похудел, постарел. Он тоже прочесывает всю Инляндию. Ингрид слегла от переживаний. Телом она крепка, но дух ее не выдерживает. Матильда молчит, но в глазах ее столько вопросов и тревоги, что его величество старается проводить с ней как можно меньше времени…

…Луциус берет трубку.

— Да, Рудольф, — говорит он так же спокойно, как всегда общается с братом по отцу.

— Знаешшь, Луциус, — задумчиво отвечает Блакори, — мне последние недели не сиделось на месте. Ты меня, конечно, почти убедил. Но ты же знаешшь нас… как мы не любим оставатьсся в дураках.

Луциус откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза. Ослабляет галстук. Начинает ломить виски.

— И я поискал твоего сына в зеркалах. И, представляешь, не нашел, хотя море — величайшее в мире зеркало. Поискал я Шарлотту Мелисент и тоже не нашел… ну хорошо, может, она далеко от зеркал. И тогда я накормил морские ветерки своей кровью и попросил их облететь океан и сказать мне, где сейчас твоя эскадра, Луциус. Вчера один вернулся ко мне и рассказал… показал.

— Мы не используем своих братьев, чтобы шпионить друг за другом, Рудольф, — тихо напоминает Луциус. — Это запрет отца.

Блакори невесело смеется.

— Сссколько запретов мы уже нарушшшили, а, Луциус, что он и видеть нассс не хочет? Одним меньшше, одним большше… я слетал туда, куда он показал. Лично. И что, как ты думаешь, я увидел там ауру твоего сына? Где он, Луциус?

Луциус молчит.

— Он сошел на берег в Эмиратах, — наконец, говорит он. И чувствует, как на том конце провода мгновенно разъяряется Рудольф.

— Не делай из меня идиота, Луциуссс… Послушшшай меня, — его голос становится очень тихим. — Мне плевать, с кем он и где он. С этой Мелисссент, с кем-то еще. Меньше, чем через три недели к вам приезжает Магдалена, и он должен встретить ее. А до этого бал в честь дня рождения Гертруды… — Он выдыхает. — Я не хочу смешшшивать с тобой кровь, Луциуссс… но мы и так одной крови. Я бы никогда тебе руки не подал, ты знаешшшь это. Думаешшь, я не вижу, как тебя корчит от ненависссти, когда ты ссстоишь рядом со мной у могил вашшших сссолдат и офицеров? Ты же знаешшшь, что я иссспытываю то же сссамое!

— Тебе не в чем упрекнуть меня, Рудольф, — говорит Луциус. — У тебя слишком бурная фантазия. Конечно же, Луциус встретит свою невесту так, как подобает. А за угрозу войны я спрошу с тебя по полной.

— Пуссть так, — устало шипит Рудольф. — Пуссть так. Я свое слово сказал. Твой ход… братец…

Луциус-старший кладет трубку. Тяжело, пробирая до зубов, болит голова. Он почти не спал эти месяцы, проводя ночи в змеиной ипостаси. От вглядывания в зеркало между делами по управлению государством кажется, село зрение. Он чувствует себя бессильным стариком и нарочно медленно закуривает, чтобы прийти в себя.

«Отец-Инлий, помоги!», — в какой раз просит он. В какой раз нет ответа. А мозги короля работают, лихорадочно пытаясь найти еще варианты. Пойти на поклон к царице Октаи́ппии и попросить помощи духов воды, раз уж свои, предатели, молчат? Попробовать найти кого-то из темных посильнее? Он обращался уже к ним, но поисковые клубки, брошенные на карту, катались по всей Инляндии, пока не истаивали. Но это было хотя бы что-то — значит, дети точно прятались внутри страны. Вновь начать прочесывать Инляндию, но уже не хаотично, а челноком, туда-сюда, так, чтобы точно не упустить сияние ауры? А толку, если он уже покрыл всю страну, летая от каждой малой деревушки к следующей, и точно не мог бы пропустить? Значит, младший носит кольцо, которое в паре с таким же стащил из сокровищницы, о чем королю доложили змеи-хранительницы.

Луциус-старший докуривает и уже по привычке, тяжело шагая, идет к зеркалу. Останавливается перед ним, вглядывается, настраиваясь на наследника…

…Лици и Лотта под защитой щита бегут до деревни. Гром грохочет почти беспрерывно, дождь льет стеной. На улицах нет людей, аккуратные палисадники уже цветут, асфальтовая старая дорога словно подернута туманом — с такой силой в нее бьют струи. Возможно, на пожилую пару, несущуюся по улице, кто-то с изумлением смотрит из окна.

Шумно, тепло, даже душно, сильно пахнет зеленью и озоном. Все вокруг серо и темно, и только шестиугольная жестяная крыша часовни поблескивает, отливает серебром. Луциус спешит к этому свету как к последней надежде.

Лицо Лотти в свете молний мертвенно-бледное. Она больше не плачет и рука ее в его руке крепка.

Высокие деревянные двери часовни всех богов совсем близко, когда вокруг вдруг светлеет. Луциус поднимает голову — дождь еще лупит по щиту, но глупая гроза расторопно рассыпается, являя прорехи солнечного голубого неба, что искаженно отражаются в мутных лужах у краев дороги!

Беглецы поспешно заходят в храм. Там пусто, пахнет свечами, зерном, ладаном, смолой и деревом. Тепло обнимает их, манит к алтарю с изображением трехликого Триединого и стоящих подле него статуэток шести богов.

— Святой отец, — прерывистым голосом зовет Луциус, потому что шум дождя за стенами почти смолкает, а в высокие узкие окна на стенах вновь проглядывает солнце. — Вы здесь?

Лотта тяжело дышит, и он прижимает ее к себе так крепко, что ей должно быть больно.

— Здесь, — раздается странно молодой голос. Из угловой подсобки выходит совсем юноша, щупленький, рыжеволосый, в длинных светлых одеяниях священника. Он близоруко щурится, всматриваясь в посетителей, и зрачки его бликуют белым от света свечей. Он поспешно надевает очки, и глаза его изумленно распахиваются.

Очевидно, что он видит, что за пожилой мужчина стоит сейчас перед ним, обнимая немолодую грузную женщину.

— Нам нужно пожениться, святой отец, — требовательно говорит Луциус. Но склоняет голову в знак уважения.

Молодой священник переводит посерьезневший взгляд на Лотту.

— Вы согласны на этот брак, леди?

— Да! — почти отчаянно выкрикивает Лотта, и Луциус, опасаясь, что она сейчас либо снова расплачется, либо упадет в обморок, целует ее в макушку, в лоб, в глаза, шепчет что-то нежное.

— Тогда я не вижу препятствий, — говорит служитель, улыбаясь. — Мне нужно две минуты, чтобы подготовиться…

…Он допевает славословия и молитвы, окуривая пару благовониями. Голос его неожиданно силен для такого юного человека, и Луциуса охватывает ощущение нереальности. Будто все это во сне. Служитель произносит последние слова обряда:

— И пусть боги благословят вас! — и протягивает молодым простые медные браслеты, которые всегда есть в храмах.

Рука Лотты в руке Луциуса дрожит. Кончился дождь, и солнце заливает часовню золотом. Они поспешно берут браслеты, надевают друг на друга, защелкивают. За окном распеваются птицы, слышны голоса.

— Храните друг друга, — звонким, почти детским голосом говорит священник, — помните, ненависть разрушает, любовь созидает… кто принимает сторону любви, тот может исправить все…