Он резко поднялся с кресла и, стремительно подойдя ко мне, наклонился почти вплотную к самому уху, обдавая меня горячим неприятным дыханием. Прошипел, словно ядовитая змея, готовящаяся к смертельному броску:

– Это только временная отсрочка, Анна. Не питай пустых иллюзий. Не радуйся раньше времени. Скоро этот клоун, возомнивший себя героем войны, тихо загнется в своей постели, и тогда тебя уже ничто и никто не спасет. Ты будешь умолять меня о пощаде, валяться в ногах, просить о милосердии, а я… я буду с наслаждением наблюдать за твоим унижением. Я заставлю тебя заплатить за все сполна.

Я судорожно сглотнула, пытаясь унять внезапно подкатившую к горлу тошноту. Его слова, ядовитые, полные ненависти и угрозы, обжигали, словно раскаленное клеймо, выжигая на сердце глубокий незаживающий шрам.

Но, к моему величайшему облегчению и неожиданной радости, мистер Дорн, словно прочитав мои мысли или каким-то образом почувствовав нарастающую напряженность в воздухе, стремительно приблизился к нам. Он легко, почти невесомо коснулся моей руки, и от этого мимолетного прикосновения по коже пробежала едва ощутимая искра, будто слабый разряд электричества.

– Идемте, – произнес он мягко, с теплой ободряющей улыбкой.

Не дожидаясь ни моего ответа, ни согласия Антонио, он мягко взял мальчика за руку и повел нас к выходу, оставляя Армстронга стоять посреди кабинета, словно туча, набухшая яростью и бессилием. Я обернулась лишь один раз, бросив на главного врача мимолетный взгляд, полный страха и тревоги. В его глазах плескалась такая концентрированная, всепоглощающая ненависть, что я невольно вздрогнула всем телом. Но одновременно с этим страхом какое-то внутреннее, едва уловимое чувство подсказывало мне, что с неожиданным появлением господина Дорна правила игры, наконец, изменились.

Мистер Дорн, крепко держа Антонио за руку, уверенно повел нас по извилистым коридорам больницы, словно много лет провел в этих стенах и знал здесь каждый потайной уголок. Я шла рядом с ним, чувствуя, как ледяной холодок пробегает по спине от прожигающего взгляда Армстронга. Он словно приклеился к нам, этот взгляд сверлил дыру в моей спине, испепелял ненавистью. Он казался разъяренным зверем, лишенным добычи, готовым в любой момент броситься в отчаянную атаку, лишь бы вернуть утраченное.

Вскоре мы оказались у двери палаты. Остановившись перед ней, мистер Дорн заметно побледнел. Он с трудом отдышался, словно пробежал долгий путь, и, собрав последние силы, открыл дверь, пропуская нас вперед жестом слабой руки. Комната ни капли не изменилась за те полчаса, что я отсутствовала. Те же больничные стены, та же неудобная узкая кровать и тот же запах лекарств и чего-то давяще-гнетущего.

Но едва мы переступили порог мистер Дорн, до этого державшийся с невероятным мужеством и упорством, внезапно пошатнулся, словно его подкосила невидимая сила. Он отпустил руку Антонио и, судорожно схватившись за спинку ближайшего стула, с отчаянным упорством удержался на ногах.

– Мне… мне нужно прилечь, – прошептал он дрожащим, едва слышным голосом и, не успев договорить до конца, обессиленно осел на пол, теряя сознание.

Испуганный Антонио вскрикнул от неожиданности, а я, моментально среагировав, бросилась к мужчине, стараясь как можно мягче подхватить его и опустить на пол. Он оказался на удивление легким, почти невесомым, словно сухой осенний лист, подхваченный порывом ветра. От этой легкости в теле внешне такого крепкого молодого мужчины мне стало по-настоящему страшно за его жизнь.

– О небеса, что же мы наделали, – прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает предательский ком, готовый разразиться рыданиями. – Все это время он держался только ради нас, из последних сил. А мы…

Антонио, быстро оправившись от первоначального шока, бросился мне на помощь. С огромным трудом, совместными усилиями мы перетащили ослабевшее тело мистера Дорна на кровать. Его лицо было неестественно бледным, покрытым липким холодным потом, а дыхание – слабым, прерывистым и каким-то пугающе неровным.

– Быстро принеси воды, – скомандовала я Антонио, лихорадочно соображая, что делать дальше, как помочь этому человеку, пожертвовавшему собой ради нашего спасения.

Мальчик, не теряя ни драгоценной секунды, бросился к тумбочке и принес оттуда графин с водой и чистое махровое полотенце. Я смочила ткань прохладной водой и начала осторожно, мягкими прикосновениями обтирать лицо и шею нашего спасителя, стараясь хоть немного облегчить его страдания. Мальчик с тревогой и беспокойством в широко распахнутых глазах напряженно наблюдал за каждым моим движением.

– Ему нужно что-нибудь поесть, – неуверенно произнес он, словно боясь нарушить тишину своими словами. – Может быть, немного куриного бульона? Я помню, как моя мама всегда давала мне куриный бульон, когда я болел. В больничной столовой всегда есть куриный бульон.

– Ты гений, Антонио! – воскликнула я, с искренней благодарностью глядя на мальчика. – Какая светлая голова. Беги скорее. Только будь предельно осторожен, постарайся не попадаться на глаза Армстронгу. Он сейчас зол как черт, и лучше перед ним не мельтешить.

Антонио, ободряюще кивнув, словно маленький солдат, отправляющийся на важное задание, пулей вылетел из палаты, оставив меня наедине с мистером Дорном. В тот момент я чувствовала себя невероятно слабой и совершенно беспомощной перед надвигающейся бедой.

Закончив обтирать лицо, я опустилась на край кровати и взяла его холодную безвольную руку в свою. Его пальцы были ледяными, словно куски льда, и я невольно поежилась от этого прикосновения.

– Ну зачем вы это сделали? – тихо проворчала я, глядя на его неподвижное осунувшееся лицо. – Зачем встали с постели? Вам же нельзя было. Вы подвергли себя такому риску. Зачем?

Внезапно веки мистера Дорна дрогнули, и он медленно открыл глаза. Он смотрел на меня каким-то слабым, виноватым выражением, словно извинялся за свою слабость.

– Должен же был… спасти тебя, – прошептал он едва слышно, с огромным трудом ворочая языком.

– Спасти меня? – искренне удивилась я. – Вы так рисковали ради меня? Но зачем? Мы ведь едва знакомы…

– Слышал… все, что ты говорила, – ответил он, с трудом выговаривая каждое слово, словно оно причиняло ему физическую боль. – Частично… когда ненадолго… приходил в себя… Не могу сказать точно… слышал ли все… или… может быть… все… привиделось… в бреду… из-за высокого… жара…

Он замолчал, обессиленный, силы окончательно покинули его, и он снова закрыл глаза, погружаясь в мучительную дрему. Я неподвижно сидела рядом в смятении и полном недоумении, не зная, что и думать, во что верить. И неужели он действительно пошел на такой невероятный риск ради меня и Антонио, ради двух совершенно незнакомых людей? Зачем?

Дверь палаты распахнулась с тихим стуком, и вихрем в комнату ворвался запыхавшийся Антонио, крепко прижимая к своей груди небольшой помятый термос. В его широко распахнутых глазах плескались тревога и облегчение. Он выглядел так, будто пробежал марафон.

– Вот куриный бульон! – выпалил он, протягивая мне заветный термос. – Еле успел! В столовой была настоящая давка, как будто там раздавали что-то бесплатное. А по дороге обратно, представляете, чуть не столкнулся с сестрой Гретой. Она такая строгая, что, если бы разлил, мне бы точно не поздоровилось.

Я благодарно улыбнулась мальчику, поражаясь его самоотверженности и храбрости. Приняв из его рук термос, я аккуратно открутила крышку. По палате распространился аппетитный аромат свежесваренного бульона. Он пах домом, заботой и той простой искренней любовью, которой так не хватало в этом стерильном казенном месте. Запах словно вернул меня в детство, к бабушкиным пирогам и маминым колыбельным.

– Молодец, Антонио, – с нежностью похвалила я, – ты просто герой! Настоящий рыцарь, спасший нас своим волшебным зельем. А теперь давай поможем мистеру Дорну немного подкрепиться. Ему сейчас это очень нужно.