На сборы ушло не так много времени, значительно больше я решалась. Наконец, выдохнув, словно собралась нырнуть на глубину, я отправилась вниз, старательно избегая встреч с коллегами. Замерла перед заветной дверью и, прикрыв глаза, словно это помогло мне набраться решимости, я постучала, но в ответ была тишина. Я снова постучала, но теперь уже более решительно, и мне снова никто не ответил. И тогда я толкнула дверь и вошла. Первое, что я увидела, – это обычную палату, правда, с более комфортабельной кроватью, тумбой и даже шкафом. На кровати лежал он, мой незнакомец-спаситель. Вот только сейчас ему самому нужна была помощь. Он был в бреду лихорадки.
Не раздумывая ни секунды, движимая внезапно вспыхнувшим всепоглощающим чувством сострадания, я, словно под действием неведомой силы, метнулась к стоявшему в углу палаты старому обшарпанному тазу с водой. Обжигая пальцы, заторопилась смочить в ледяной жидкости кусок грубой больничной ткани и, вернувшись к постели, начала бережно, нежными, почти благоговейными прикосновениями, обтирать его пылающее от внутреннего жара лицо, искусанные губы, ставшую так быстро тонкой аристократическую шею, сильные, но сейчас совершенно обессиленные руки. Под моими пальцами чувствовалась обжигающая температура, кожа горела, источая жар даже сквозь влажную ткань. Мужчина продолжал метаться в бреду, хрипло, прерывисто дыша и что-то невнятно бормоча, путаясь в обрывках слов, словно вел отчаянный неравный бой с невидимым, но ужасающе сильным врагом, терзавшим его изнутри. Его мучения были почти осязаемы, и от этого мое сердце разрывалось от боли и жалости.
И тогда, повинуясь какому-то внутреннему, непонятному, но властному позыву, словно голос свыше, я начала с ним говорить. Сначала тихо, почти шепотом, неуверенно, боясь потревожить его тяжелый, лихорадочный сон, словно прикосновением сорвать его с края бездны, а потом все громче, все искреннее, вкладывая в каждое слово частичку своей души.
– Господин… – прошептала я, склонившись над его измученным, осунувшимся лицом, пытаясь уловить хоть какой-то признак облегчения, – я не знаю вашего имени, не знаю, кто вы и откуда, но я бесконечно, безмерно благодарна вам за то, что вы сделали для маленького Антонио. Вы отдали ему частичку своей жизни, пожертвовали собой, спасли его от верной мучительной гибели… Я не знаю, как мне отблагодарить вас за этот бесценный дар. Я готова сделать для вас все, что в моих силах, отдать все до последнего, исполнить все, что вы только пожелаете, лишь бы облегчить ваши страдания.
И словно кто-то невидимый открыл шлюзы и плотину сдерживаемых чувств, терзавших меня последние дни, прорвало. Я, больше не в силах сдерживать бушующий в моей душе ураган, начала рассказывать ему обо всем, что произошло за эти кошмарные дни, о грязных интригах подлого Армстронга, о его коварных планах, о его подлых, лживых обвинениях, о его гнусном шантаже, о том отвратительном, мерзком предложении, повергшем меня в бездну отчаяния и ужаса, о том, что он потребовал от меня.
– Я хотела бороться, — сквозь душившие меня слезы прошептала я, хватая ртом воздух, – доказать свою невиновность, разоблачить Армстронга, освободить Антонио от власти этого бесчеловечного чудовища, вырвать его из лап этого зверя. Но я боюсь… Я очень боюсь, что у меня ничего не получится, что я слаба и меня сломают, уничтожат, растопчут мою душу… Я пришла к вам за помощью, надеялась на ваше участие, на вашу поддержку, на ваше влияние, на ваше заступничество… Но теперь я вижу, что помощь нужна вам самому, что вы нуждаетесь во мне гораздо больше, чем я в вас. Вы заплатили слишком высокую цену за спасение Антонио… Слишком высокую…
Я говорила и говорила, не останавливаясь, захлебываясь в слезах, изливая ему всю свою истерзанную душу, делясь своими самыми сокровенными страхами, несбыточными надеждами и бесконечным отчаянием. Горячие слезы градом катились с моих щек на его бледное измученное лицо, смешиваясь с солеными каплями испарины, образуя причудливые узоры на его коже.
Так, словно в беспамятстве, я и просидела до самого рассвета, не отходя ни на шаг от его узкой жесткой кровати, боясь даже на секунду отвернуться, словно опасаясь пропустить тот самый роковой момент, когда ему станет еще хуже. Я продолжала бережно обтирать его лицо прохладной водой, шептала слова утешения, несвязные слова благодарности, молилась всем известным и неизвестным богам за его скорейшее чудесное выздоровление.
Лишь под утро, когда первые робкие, еще несмелые лучи восходящего солнца тихонько заглянули в запорошенное пылью окно, я, внезапно встрепенувшись от осознания, резко очнулась от своего оцепенения. В мозг, как ледяной кинжал, вонзилась мысль о том, что совсем скоро, буквально через считаные часы, наступит тот самый час икс, когда мне во что бы то ни стало нужно будет предстать перед алчным Армстронгом и, заглядывая ему в его лживые глаза, озвучить наконец-то свое окончательное решение, от которого будет зависеть не только моя судьба, но и судьба маленького Антонио. Сердце бешено, болезненно заколотилось в груди, а в голове проносились тысячи противоречивых, пугающих мыслей, каждая из которых была страшнее и мучительнее другой. Я должна решить, как мне, наконец, поступить. Смириться, сломаться и отдать себя в грязные, липкие руки главного врача, предав свою честь, растоптав свою гордость и достоинство ради спасения невинного, страдающего ребенка? Или же гордо выпрямиться, собрать всю свою волю в кулак и бороться до последнего, рискуя всем, что у меня осталось, ради торжества справедливости, ради права на достойную жизнь?
Взглянув еще раз на измученное, осунувшееся лицо спящего, страдающего мужчины, на его сжатые в бессильной ярости кулаки, словно взывающие к отмщению, я вдруг, совершенно неожиданно для себя самой, почувствовала небывалый прилив энергии, какой-то внутренней силы, уверенности, которую я никогда прежде в себе не ощущала. Этот загадочный, таинственный незнакомец, рискуя собственной жизнью, не задумываясь, отдал всего себя без остатка ради спасения совершенно чужого ему мальчишки, не требуя ничего взамен. Неужели я, слабая, дрожащая от страха женщина, не смогу найти в себе хоть толику мужества противостоять злу, защитить себя и тех, кто нуждается в моей защите?
Именно в этот самый миг со всей ясностью и определенностью я с потрясающей твердостью решила, что буду отчаянно, исступленно бороться. Я не сдамся без боя, не позволю себя сломить, не отступлю перед лицом опасности. И пусть даже мне придется столкнуться с самыми страшными, немыслимыми испытаниями, пережить боль и предательство, я, чего бы мне это ни стоило, не позволю грязному, похотливому Армстронгу сломать меня, растоптать мою душу и погубить ни в чем не повинную маленькую душу Антонио. Я буду сражаться за себя, за него, за справедливость. И пусть победит сильнейший.
Именно с этими мыслями я постучала в кабинет к главному врачу и, услышав его сухое: “Войдите”, шагнула внутрь.
Отбросив прочь остатки страха, высоко подняв подбородок, я гордо вошла в комнату и, не опуская взгляда, смело встала посередине, словно готова в любой момент выпалить свое решение как приговор. Я ощущала себя на поле боя, где от моего выбора зависит не только моя судьба, но и жизнь маленького Антонио.
Однако, едва мой взгляд скользнул по привычному интерьеру кабинета, как весь мой боевой запал, вся решимость, с таким трудом собранная по крупицам за ночь, мгновенно улетучились, словно дым. Мое сердце бешено заколотилось, а ноги предательски подкосились.
В большом кожаном кресле, обычно принадлежащем Армстронгу, сжавшись в маленький дрожащий комочек, сидел Антонио. Его озорные лучистые глаза сейчас были полны слез и смертельной тоски. Он выглядел испуганным, потерянным, словно загнанный в угол зверек.
В тот же миг до меня дошло, что Армстронг что-то замыслил. Что-то ужасное, непоправимое. Этот мерзавец, презрев все моральные принципы, решил использовать ребенка как оружие, как средство давления, чтобы сломить мою волю и заставить меня принять его гнусное предложение.
