— Тем не менее распоряжение есть. До проверки подвала, печи, крыши и документов помещение подлежит опечатыванию.

Марта прижала к себе второй каравай.

— Подвала?

— Да, — сказал пристав. — Согласно старым городским записям, под зданием находятся помещения неизвестного назначения. Они могут представлять опасность.

Элина почувствовала, как печать в кармане потеплела.

Рассвет.

Вот ради чего пришли.

Не из-за хлеба. Не из-за детей. Не из-за крыши.

Из-за подвала.

— Кто подал распоряжение? — спросила она.

— Староста нижнего квартала.

— По чьей просьбе?

Волн замялся.

Бренн ответил вместо него:

— По просьбе жителей.

— Каких?

— Тех, кому не всё равно, что у нас под боком снова начнётся.

— Что начнётся?

Бренн осёкся.

И снова Элина увидела этот миг: человек знает слово, но боится его произнести.

— Проклятие, — сказал он наконец.

— Удобное слово, — тихо сказала Элина. — Им закрывают всё, что не хотят объяснять.

У ворот скрипнул снег.

Все обернулись.

По монастырской дороге к пекарне шёл мужчина.

Высокий, широкоплечий, в старой стражничьей куртке без знаков службы. Лицо смуглое, резкое, с короткой тёмной бородой. На виске белел узкий шрам, но держался он прямо и спокойно. В левой руке нёс плотницкий ящик, в правой — связку свежих досок, будто пришёл не на спор, а на работу.

Тиш увидел его и ахнул.

— Кир.

Марта напряглась.

— Знаешь?

— Бывший стражник с южных ворот. Его выгнали.

Мужчина подошёл к забору, открыл калитку без спроса, но с такой уверенностью, будто вломиться не собирался, просто считал лишним спрашивать у тех, кто не хозяин.

Бренн нахмурился.

— Остен, тебя здесь не звали.

— Ты тоже не похож на приглашённого, — спокойно ответил мужчина.

Голос у него был низкий, усталый, но без грубости.

Он остановился перед крыльцом и посмотрел на Элину. Не на платье, не на след от кольца, не на её бывший статус. Прямо в глаза.

— Кир Остен. Служил в городской страже двенадцать лет. Ушёл без почёта, зато с чистыми руками. Мне сказали, здесь нужна крыша, крепкая дверь и кто-то, кто не боится ночных звуков.

Марта тихо сказала:

— Вот это утро я уже не понимаю.

Элина изучала мужчину.

— Кто сказал?

Кир посмотрел в сторону монастырской башни.

— Колокол.

Пристав Волн нервно рассмеялся.

— Что за чушь?

— Ночью я услышал колокол старого монастыря. Три удара. Потом увидел свет над пекарней. Утром старая Оста постучала мне в окно и сказала, что если я ещё помню, кому обязан жизнью мой отец, то пора вернуть долг.

Все посмотрели на Осту.

Старуха невозмутимо жевала хлеб.

— Не люблю, когда крепкие мужчины спят, пока женщины спорят с бедой.

Кир кивнул Элине.

— Платы заранее не прошу. Если дело поднимется, договоримся. Если не поднимется, я хотя бы починю то, что может упасть на детей.

Тиш вдруг спрятался за дверной косяк.

Кир заметил, но не сделал вида.

Элина тоже заметила.

— У вас есть причина помогать детям?

Лицо Кира стало закрытым.

— У каждого бывшего стражника есть причина. Если он ушёл с чистыми руками.

Пристав Волн покраснел.

— Остен, не мешай городскому распоряжению.

— Я мешаю только тем распоряжениям, которые пришли раньше закона, — сказал Кир.

— Здесь опасное строение.

Кир поднял голову, осмотрел крышу, стены, крыльцо.

— Да.

— Вот видите!

— Вижу. Поэтому начну с балки над входом. Потом задняя дверь. Крыша сегодня целиком не поддастся, но течь над печью можно закрыть до вечера.

Горд резко вмешался:

— Эй, крыши здесь чиню я.

Кир посмотрел на него.

— Ты вчера считал, что хозяйка сбежит до утра. Я пришёл с досками.

Горд открыл рот, но ничего не сказал.

Элина почувствовала странное тепло.

Не от печи.

От того, что люди начали занимать места не по статусу, не по приказу, не по страху, а по выбору.

Марта — у печи.

Тиш — у окна.

Лисса — у стола.

Кир — у двери.

Она — на пороге.

— Кир Остен, — сказала Элина. — Я принимаю вашу помощь. Условия такие же, как у остальных: пока денег нет, есть честная доля будущей прибыли, место у огня, еда, когда она есть, и право уйти, если сочтёте дело безнадёжным.

— А право остаться, если сочту не безнадёжным?

— Тем более.

Он чуть склонил голову.

— Тогда я нанимаюсь.

Бренн вскинул руки.

— Прекрасно! Бывшая жена наместника собирает бездомных, детей и выгнанную стражу. Староста будет счастлив.

— Передайте старосте, — сказала Элина, — что моя пекарня открыта для проверки крыши и двери. Подвал никто не тронет без моего присутствия и письменного основания, заверенного Советом, а не страхом соседей.

Пристав Волн надулся.

— Вы не можете препятствовать городскому осмотру.

Кир поставил доски у крыльца.

— Она не препятствует. Она требует порядок.

— А ты кто такой, чтобы вмешиваться?

— Нанятый работник хозяйки.

Волн посмотрел на бумагу, на Кира, на Элину, на Марту с караваем, на Тиша у окна и на Осту, которая всё ещё ела первый хлеб с таким видом, будто старый мир ей больше не указ.

Ситуация переставала быть простой.

А чиновники не любили, когда простые распоряжения превращались в живых людей.

— Хорошо, — сказал Волн. — До полудня вы должны представить список работников, подтверждение права на торговлю, оценку строения и согласие старосты на возобновление деятельности.

— До полудня? — переспросила Марта. — Может, вам ещё каравай с гербом испечь и песню спеть?

— Иначе помещение будет опечатано.

Элина посмотрела на печь за своей спиной.

На детей.

На Кира.

На хлеб в руках Марты.

— До полудня, — сказала она.

Тиш закашлялся.

Марта медленно повернула к ней голову.

— Хозяйка…

— До полудня мы дадим им то, что сможем дать законно. А то, чего они требуют незаконно, пусть требуют при свидетелях.

Оста вдруг сказала:

— Я свидетельница.

Бренн резко обернулся.

— Ты?

— А что? Я видела, как она вошла. Видела, как осталась. Видела первый хлеб. И слышала, что пристав хочет в подвал без совета.

— Оста, ты с ума сошла?

— Нет. Я просто старая. В моём возрасте уже неинтересно бояться тех, кто младше моих сапог.

Две женщины в платках переглянулись.

Одна несмело сказала:

— Я тоже видела хлеб.

Вторая добавила:

— И детей не держат. Девочка сама стоит.

Лисса прижалась к косяку, но не спряталась.

Тиш выпрямился рядом с ней.

— Я нанят, — заявил он громко. — По договору. Устному, но честному.

Кир покосился на него, и в глазах бывшего стражника мелькнуло узнавание. Не имени. Судьбы.

— Устный договор при свидетелях тоже договор, — сказал он.

Пристав Волн понял, что утро уходит не туда.

— Я вернусь в полдень.

— Возвращайтесь, — сказала Элина.

— С людьми старосты.

— И с законом.

Он поджал губы, развернулся и пошёл к дороге. Молодой писец поспешил за ним, едва не поскользнувшись.

Бренн задержался.

— Думаете, выиграли?

— Нет, — сказала Элина. — Я только открыла дверь.

— Первый хлеб ничего не значит.

Марта подняла второй каравай.

— Для тех, кто сыт, может, и нет.

Бренн покраснел, сплюнул в снег и ушёл следом за приставом.

Горд постоял ещё немного, почесал затылок и буркнул:

— Крыша правда плохая.

— Знаю, — сказал Кир.

— Досок мало.

— Тоже знаю.

— С южной стороны не стойте под навесом. Там балка гнилая.

Кир кивнул.

— Спасибо.

Горд недовольно посмотрел на него.

— Я не помогал.

— Конечно.

Мастер ушёл, будто сердился на себя за то, что сказал полезное.

Оста доела хлеб, вытерла пальцы о край шали и посмотрела на Элину.

— Если к полудню хотите свидетелей, дайте людям запах. Не речь. Не спор. Запах. Пусть весь квартал знает, что печь жива.