— Можно. Только осторожно. Первый хлеб не терпит суеты. Он вообще вредный, как все первенцы.

Тиш обиделся за неизвестных первенцев, но промолчал.

Первый каравай ушёл в печь на рассвете.

За ним второй.

Третий.

Они были небольшими, неровными, простыми. Никакой дворцовой красоты. Никаких фигурных украшений, блеска, тонкой нарядности, которую подавали к столу Рейнара на серебряных подносах.

Но когда печь приняла их, дом наполнился таким запахом, что Тиш замер с открытым ртом.

Лисса закрыла глаза.

Марта отвернулась к окну и подозрительно громко засопела.

Элина стояла неподвижно.

Свежий хлеб.

Не призрак запаха, как вчера у порога.

Настоящий.

Он поднимался из печи, расправлялся под потолком, проникал в щели, вытеснял сырость, страх, старую пыль, чужие голоса. Он был простым и поэтому почти невозможным. В нём не было дворцовой милости. Не было жалости. Не было приказа.

Только обещание: утро всё-таки наступило.

Снаружи кто-то постучал.

Все четверо повернулись к двери.

Стук повторился.

Не грубо. Но настойчиво.

Марта схватила скалку.

— Вот и рассвет.

Тиш метнулся к окну.

— Там люди. Много. Бренн. Оста. Горд. И ещё двое в городских плащах. С печатями.

Элина вытерла руки о полотно.

— Значит, встречаем.

— А хлеб?

Марта посмотрела на печь.

— Ещё рано вытаскивать.

Печь тихо щёлкнула.

Марта прищурилась.

— Не спорь. Я сказала — рано.

Щелчок повторился.

— Сама знаешь? Ну, хорошо. Если сгорит, отвечать будешь перед детьми.

Элина почти улыбнулась.

— Лисса, оставайся у печи с Мартой. Тиш — у окна. Смотри, кто делает шаги к заднему двору. Марта…

— Я всё равно пойду за вами.

— Нет. Если они пришли закрыть пекарню, первый хлеб должен выйти из печи, пока дверь ещё наша.

Марта встретилась с ней взглядом.

И поняла.

— Идите.

Элина подошла к двери.

На миг ладонь задержалась на тёплом дереве. Вчера она входила сюда брошенной женой в испачканном белом платье. Сегодня открывала дверь как хозяйка, у которой за спиной пах хлеб, а рядом стояли те, кого город считал лишними.

Она распахнула дверь.

Холодный утренний воздух ворвался в зал, но тут же смешался с хлебным теплом и стал мягче.

За порогом стояли человек десять.

Бренн в рыжей бороде, с самодовольным выражением лавочника, которому наконец дали повод говорить громко. Оста с корзинами, глаза острые, губы поджаты, но взгляд внимательный. Мастер Горд, высокий, сутулый, уже оценивавший крышу так, будто каждая дырка обещала ему отдельный кошелёк. Две женщины в платках, вчерашний подросток с фонарём, теперь без фонаря, зато с любопытством на лице.

И двое в тёмно-синих городских плащах.

На груди у каждого висела медная бляха городского управления.

Один был толстощёкий и важный. Второй — молодой, нервный, с писцовой сумкой.

— Леди Элина Астер? — спросил толстощёкий.

— Просто Элина Астер.

Он поморщился от этого “просто”, будто ему предложили пить из щербатой кружки.

— Я пристав городского порядка Волн. По поручению старосты нижнего квартала прибыл осмотреть владение, представляющее угрозу для жителей, и вручить распоряжение о временном прекращении любых работ.

Бренн довольно хмыкнул.

— Говорил же. Нельзя здесь ничего открывать.

Элина посмотрела на пристава.

— Работ?

— Любых.

— На каком основании?

Молодой писец поспешно вытащил бумагу.

— Жалобы жителей, прежние записи о происшествиях, аварийное состояние строения, отсутствие зарегистрированных работников, отсутствие разрешения на торговлю…

— Право торговли на монастырской дороге передано мне вместе с владением, — сказала Элина.

Пристав Волн вздохнул так, будто ему приходилось объяснять очевидное капризному ребёнку.

— Право владения не отменяет обязанности согласовать открытие с городским управлением.

— Я ещё не открыла торговлю.

Бренн усмехнулся.

— А запах откуда? Из благородных воспоминаний?

Элина не повернула головы.

— Запах из моей печи.

По толпе прошёл шёпот.

Оста подняла нос, втянула воздух и впервые за всё время не сказала ничего язвительного.

Пристав нахмурился.

— Значит, вы уже ведёте работы.

— Я навожу порядок в собственном доме.

— С участием несовершеннолетних, как мне донесли.

Тиш у окна тихо выругался.

Элина почувствовала, как за спиной напряглась Марта, хотя не видела её.

— В моём доме находятся дети, которых я не отдам на улицу.

Пристав оживился.

— Это уже иной вопрос. Если вы удерживаете…

— Осторожнее, — сказала Элина.

Голос у неё был негромкий.

Но Волн замолчал.

Ему, видимо, вспомнили, кто она была вчера. А может, кто стоял за её бывшей фамилией. Или кто мог заинтересоваться слишком грубым обращением с женщиной, чьё имя утром обсуждал весь город.

— Никто не удерживается силой, — продолжила она. — Девочка пряталась в пекарне до моего прихода. Мальчик привёл меня сюда по договору. Они сытыми ещё не стали, но хотя бы не мёрзнут за забором.

— Как трогательно, — сказал Бренн. — Теперь у нас не пекарня, а приют для всех, кого выгнали.

Элина посмотрела на него.

— А вас это пугает?

— Меня пугает, когда проклятое место собирает вокруг себя бродяжек.

— Бродяжек? — повторила Марта изнутри.

Она всё-таки вышла.

В руках у неё был первый каравай.

Небольшой, круглый, с золотистой коркой и знаком звезды, который никто не вырезал, но он сам проявился сверху ровными тонкими линиями.

Запах стал сильнее.

Разговоры оборвались.

Даже пристав забыл надуть щёки.

Марта вышла на крыльцо и встала рядом с Элиной. Волосы выбились из пучка, лицо было в муке, рукава закатаны. Она выглядела так, будто не спала всю ночь и готова была не спать ещё две, лишь бы кто-нибудь попробовал отнять у неё этот хлеб.

— Во-первых, — сказала Марта, глядя на Бренна, — если ещё раз назовёшь детей бродяжками, я покажу тебе разницу между городской жалобой и кухонной правдой. Во-вторых, хлеб не проклятый. Я проверяла.

Оста тихо спросила:

— И как?

— Руками.

Ответ оказался таким простым, что никто не нашёлся возразить.

Элина взяла каравай у Марты.

Тёплый.

Настоящий.

Тиш выглянул из двери, забыв про осторожность. Лисса стояла в тени за ним.

Элина разломила хлеб.

Корка хрустнула.

Белый мягкий мякиш раскрылся паром, и утро вдруг стало другим. Не легче. Нет. Но будто где-то в городе открыли окно.

Элина протянула первую половину Тишу.

Мальчишка застыл.

— Мне?

— По договору.

Он принял хлеб обеими руками. Почти благоговейно. Потом вдруг разломил свою половину ещё раз и протянул кусок Лиссе.

— Корочка моя, — предупредил он. — Но это твоя часть.

Лисса взяла.

Губы у неё задрожали.

Она не заплакала. Только прижала хлеб к груди, как недавно прижимала свисток.

Вторую половину Элина отдала Осте.

Старуха так удивилась, что отступила на шаг.

— Мне-то за что?

— Вы сказали, я не доживу до утра. Я дожила. Значит, вы первая свидетельница.

Оста смотрела на хлеб, как на вещь, которая могла изменить её собственные вчерашние слова.

— Я не просила.

— Это не плата. Это первый хлеб.

— Первый хлеб не продают, — вдруг сказала Оста.

Марта резко посмотрела на неё.

— Откуда вы знаете?

Старуха закрыла рот.

Поздно.

Элина это заметила.

Город знал больше, чем говорил.

Оста медленно взяла кусок.

— Так говорили раньше.

— Кто?

— Старые.

— Какие старые?

— Мёртвые уже, какие.

Бренн раздражённо шагнул вперёд.

— Хватит представления. Хлебом стены не починить. А староста велел закрыть это место.

— Староста не владелец, — сказала Элина.

Пристав Волн наконец вспомнил о бумаге.