Её имя из его уст прозвучало почти ласково.

Почти.

Но она давно научилась слышать сталь под бархатом.

— С чем? — спросила она. — С правдой? Или с твоим желанием выглядеть благородным, пока ты меня уничтожаешь?

Его золотистые глаза вспыхнули.

Вокруг помоста стало теплее. Очень ненадолго, но многие почувствовали. Дракон внутри Рейнара поднял голову. Не полностью — только напомнил залу, что наместник был не просто мужчиной в мантии. В нём жила сила, с которой спорили редко и недолго.

Стражники у ступеней напряглись.

Элина не отступила.

Она боялась.

Конечно, боялась.

Только страх уже не командовал ею. Сегодня он стоял рядом, как молчаливый свидетель, и смотрел вместе со всеми: что она выберет?

— Я не собираюсь обсуждать это перед двором, — сказал Рейнар.

— Ты сам вывел меня перед двор.

— Потому что так требует закон.

— Закон также требует назвать основание и подтвердить отсутствие вины жены, если муж расторгает союз по своей воле.

Рейнар прищурился.

— Ты решила читать мне законы моего же края?

— Нет. Я решила наконец воспользоваться тем, что мне позволили их выучить.

Старый канцлер очень медленно поднял взгляд.

Элина заметила.

Рейнар тоже.

На мгновение между ними всеми — ею, мужем и канцлером — протянулась тонкая невидимая нить. В ней было знание. Старые бумаги. Забытые пункты договоров. То, что мужчины часто объясняли женщинам снисходительно, не ожидая, что однажды женщины это запомнят.

— Ты покинешь дворец до заката, — сказал Рейнар. — За тобой останется содержание, достойное твоего прежнего положения.

Прежнего.

Слово ударило сильнее, чем он, возможно, рассчитывал.

Элина представила маленький домик где-нибудь на окраине, вежливые визиты тех, кто приходит не к ней, а к её позору, ежемесячные выплаты из рук бывшего мужа, чужую жалость и шёпот за спиной: “Вот она, та самая. Не удержала дракона. Не дала наследника. Живёт на его милости.”

Нет.

Она уже слишком долго жила на чужой милости.

— Я не принимаю содержание, — сказала Элина.

Зал замер.

Рейнар посмотрел на неё так, будто она говорила на неизвестном языке.

— Не принимаешь?

— Нет.

— Не будь глупой. У тебя нет собственного дохода.

— Теперь будет.

Кто-то тихо рассмеялся.

Мираэль сделала шаг вперёд. Розовое платье зашелестело, как лепестки на ветру.

— Леди Элина, вам стоит подумать. Его светлость проявляет редкую щедрость. Не каждая женщина в вашем положении получила бы такую заботу.

Элина повернулась к ней.

Вблизи Мираэль казалась ещё моложе. Слишком гладкая кожа, слишком яркие глаза, слишком уверенная улыбка той, кому пока не приходилось платить за собственные решения.

— В моём положении? — мягко переспросила Элина.

— Я не хотела вас обидеть.

— Конечно. Женщины вроде вас обычно обижают осторожно. Так меньше заметно, когда они начинают.

По залу прошёл тонкий, опасный смешок.

Мираэль вспыхнула.

— Вы несправедливы.

— Возможно. Сегодня я только учусь.

Рейнар резко поднял руку.

— Довольно.

Элина снова посмотрела на него.

— Да. Довольно. Я беру долю имуществом.

Он застыл.

— Какую долю?

— Законную.

— Я предложил тебе содержание.

— А я отказалась.

— Ты не в положении торговаться.

— Ошибаешься. Пока свиток не заверен моей подписью и печатью Совета, я всё ещё твоя жена. И по брачному договору, который ты сам подписал, при разводе по инициативе мужа без доказанной вины супруги я имею право выбрать часть побочного владения дома Вейранов, не превышающую десятой доли.

Рейнар молчал.

Двор тоже.

Это была уже не сцена унижения. Это становилось сценой торга, а торг при свидетелях всегда был опаснее слёз.

Канцлер Лиор медленно развернул другой свиток.

— Такая запись действительно существует, — произнёс он после паузы.

Рейнар бросил на него взгляд.

— Я не спрашивал.

— Но двор слышал требование леди Элины, ваша светлость. Я обязан подтвердить или опровергнуть его законность.

Впервые за всё утро Рейнар выглядел не властным, а раздражённым.

Элина почти пожалела, что не чувствует радости.

Но радость была бы слишком лёгкой для этой минуты.

— Чего ты хочешь? — спросил Рейнар.

Вопрос прозвучал резко.

Элина ждала его.

Ночь перед этим она провела без сна. Не плакала, хотя слёзы стояли близко. Не бродила по комнатам, хотя ноги просили движения. Она сидела у окна и перебирала в памяти всё, что слышала за три года: названия имений, старые долги, списки складов, мельниц, лавок, амбаров, пустых домов, спорных земель. Все эти скучные слова, которые мужчины произносили при ней, думая, что жена слушает только интонацию мужа.

Она слушала всё.

Особенно после того, как Рейнар перестал слушать её.

— Пекарню у старого монастыря, — сказала она.

И зал взорвался смехом.

Не громким сразу. Сначала фыркнул кто-то у колонны. Потом рассмеялась дама в изумрудном платье. За ней двое молодых лордов. Смех пошёл волной, покатился к дверям, вернулся к помосту и обвил Элину со всех сторон.

Пекарня у старого монастыря.

Даже те, кто никогда не был в нижнем городе, знали о ней. Полуразрушенный дом на дороге к закрытому монастырю. Старая печь, которую не могли разобрать. Заколоченные окна. Проваленный навес. Двор, где не приживались даже сорняки, если верить болтливым прачкам. Место, которое переходило из рук в руки, разоряло хозяев, пугало работников и каждый раз возвращалось в списки никому не нужного имущества.

Проклятая пекарня.

Именно так её называли.

Рейнар не смеялся.

Он смотрел на Элину с таким выражением, будто смех зала его не убедил. Будто за нелепым требованием он пытался увидеть другую причину.

— Зачем тебе эта развалина?

— Чтобы жить.

— В ней невозможно жить.

— Значит, я начну с невозможного. После сегодняшнего дня это кажется уместным.

Мираэль тихо сказала:

— Рейнар, позволь ей. Разве стоит спорить из-за старой рухляди?

Элина отметила, как легко девушка произнесла его имя при всех.

Раньше это причинило бы боль.

Сегодня боль лишь вежливо постучала изнутри и ушла, не дождавшись, что ей откроют.

— Да, Рейнар, — сказала Элина. — Разве стоит спорить из-за старой рухляди?

Теперь уже никто не смеялся.

Слишком ясно было, что она говорит не только о пекарне.

Рейнар спустился с последней ступени.

Он оказался совсем близко. От него пахло морозным ветром, дорогой кожей и дымом — драконьим жаром, который всегда жил под его кожей. Когда-то этот запах казался ей домом.

Теперь он был просто напоминанием о том, как опасно принимать мужчину за дом.

— Ты думаешь, это победа? — спросил он тихо, так, чтобы слышала только она и, возможно, Мираэль.

— Нет.

— Тогда что?

— Выход.

Его лицо стало жёстче.

— Там тебя ждут долги, холод и страх. Люди в нижнем городе не любят упавших с высоты.

— Я не падаю.

— Элина.

Она подняла глаза.

Вот опять. Её имя. Так он произносил его, когда хотел не приказать, а удержать. Раньше это работало. Одного звука хватало, чтобы она смягчалась, ждала объяснений, искала в нём того прежнего Рейнара, который однажды накрыл её ладонь своей и сказал: “Не бойся моего двора. Пока я рядом, тебя никто не тронет.”

Он ошибся.

Больше всех её тронул именно он.

— Не делай этого из гордости, — сказал Рейнар.

— А ты из чего это делаешь?

Он замолчал.

Мираэль опустила взгляд.

Этого хватило.

Элина поняла: ответ есть, но произнести его вслух некрасиво. Желание. Удобство. Наследник. Молодость. Политика. Чужие советы. Усталость от жены, которая слишком много видела и слишком мало требовала.

— Пекарня, прилегающий двор, старый амбар, колодец и право торговли на монастырской дороге, — произнесла Элина громче. — Всё это указано в описи как единое побочное владение. Дохода не приносит. Ценности при последней оценке почти не имеет. Следовательно, не превышает моей доли.