Элина посмотрела на печать, лежавшую на стойке рядом со свежим и старым отпечатками ладоней.

— Что пекарня открыта.

Марта покачала головой.

— Открыта — это когда есть хлеб.

— Нет. Открыта — это когда хозяйка не ушла.

Марта хотела возразить, но не стала.

Вместо этого она села рядом, тяжело, по-рабочему, и вытянула ноги.

— Знаете, что мне сказала одна прачка, когда я выходила из дворца?

— Что?

— Что я дура. Мол, могла бы промолчать, пересидеть пару недель, улыбнуться новой госпоже и остаться при кухне.

— А вы?

— Я сказала, что в моём возрасте уже поздно учиться быть мебелью.

Элина улыбнулась.

— Хорошо сказали.

— Я вообще многое хорошо говорю. Просто обычно меня слушали только кастрюли.

Они сидели молча.

За стенами пекарни стихали голоса горожан. Один за другим люди расходились, разочарованные тем, что криков не случилось, двери не распахнулись, новая хозяйка не выбежала в снег с проклятием на губах. У забора ещё долго топтались двое самых упорных, потом и они ушли, оставив на снегу следы и недосказанность.

Дом дышал ровно.

Но ближе к полу, за тёмной дверью, иногда слышался едва заметный шёпот.

Элина не разбирала слов.

И не пыталась.

Утром.

Она сказала это печи, дому и себе.

Утром.

Где-то после полуночи Лисса проснулась и заплакала беззвучно. Просто открыла глаза, поняла, где находится, и слёзы покатились по щекам.

Элина пересела к ней.

— Страшно?

Девочка кивнула.

— Мне снилось, что дверь открылась, а за ней не лестница вниз, а дворец. И там женщина в розовом платье смеялась.

Элина замерла.

— Ты видела Мираэль?

— Я не знаю, как её зовут. Она стояла возле мужчины с золотыми глазами. Он сказал, что вы всё равно вернётесь. А она сказала, что к утру здесь не останется ни хозяйки, ни пекарни.

Марта, которая вроде бы дремала, открыла глаза.

— Это сон?

Лисса прижала свисток к груди.

— Не знаю. Стены иногда показывают не сны.

Тиш сонно пробормотал с пола:

— Я говорил, они слышат.

И снова уснул.

Элина поднялась.

Усталость исчезла.

Она подошла к печи.

— Это правда? — спросила она тихо. — Рейнар что-то сделает?

Печь молчала.

Алый свет стал темнее.

Потом на камне проступило одно-единственное слово.

“Рассвет.”

Марта выругалась себе под нос.

— Я знала, что завтра будет хуже. Но чтобы так быстро…

Элина посмотрела на заколоченные окна.

За ними была ночь. До рассвета оставалось несколько часов. Мало времени, чтобы подготовиться. Слишком мало, чтобы починить дом, найти защиту, понять тайну подвала, собрать людей и хлеб.

Но достаточно, чтобы не встретить беду лежа.

— Марта, — сказала она.

— Да?

— Разбудите Тиша. Только спокойно.

— Он будет ругаться.

— Пусть ругается тихо.

— А вы?

Элина взяла печать со стойки.

Серебряная звезда была тёплой.

— Я хочу узнать, что в этом доме можно запереть до рассвета.

Марта медленно поднялась.

— А что нельзя?

Печь вспыхнула.

В стенах снова прошёл шёпот. Теперь Элина различила в нём не одно, а много голосов. Женских. Тревожных. Упрямых. Они не плакали. Они предупреждали.

И где-то под полом, за дверью в темноту, низкий чужой голос сказал почти ласково:

— Не успеешь, наследница.

Элина сжала печать так крепко, что серебряный край больно врезался в ладонь.

На этот раз она ответила не дому, не голосу и не прошлому.

Она ответила всем, кто когда-либо решал за неё, сколько она выдержит.

— Проверим.

— Проверим.

После этого слова пекарня будто перестала дышать.

Не надолго. Всего на несколько ударов сердца. Но Элина сразу почувствовала разницу: стены умолкли, печь притихла, тёмная дверь за стойкой перестала тянуть к себе холодом. Даже тот чужой голос под полом, который только что почти ласково пообещал ей поражение, исчез так резко, словно его отдёрнули в глубину.

Марта стояла рядом с поднятой скалкой и смотрела на Элину так, будто хотела одновременно восхититься ею и запереть в кладовой до утра ради общего спокойствия.

— Проверим, — повторила она медленно. — Хорошее слово. Очень короткое. В нём удобно помещается всё: отсутствие денег, крыша с дырой, шепчущие стены, дети в доме, бывший муж-дракон и какая-то подвальная дрянь, которая разговаривает с вами как давний знакомый.

Тиш, которого Марта всё-таки растолкала, сидел на мешковине возле печи и тёр глаза кулаком.

— А можно проверять не ночью? — спросил он сонно. — Ночью проверять любят только воры и очень плохие идеи.

Лисса молчала. Она сидела у стены, прижимая к груди свой деревянный свисток. Маленькое лицо казалось совсем белым в алом отсвете печи, но глаза были открыты широко. Девочка смотрела не на Элину и не на Марту. Она смотрела на пол, туда, где под досками, под камнем, под старой пылью кто-то сказал: “Не успеешь, наследница”.

Элина подошла к тёмной двери за печью.

Дверь была низкая, из грубых досок, укреплённых потемневшими железными полосами. Она не выглядела запертой. На ней не было ни замка, ни засовов, ни печатей. Только узкая щель внизу, из которой тянуло таким холодом, будто под пекарней находился не подвал, а кусок зимней ночи, забытый там на долгие годы.

На камне над печью слово “Рассвет” уже почти погасло. Но Элина помнила его слишком ясно.

Рассвет.

Значит, до него нужно было что-то успеть.

— Нам не надо открывать подвал, — сказала она.

Марта выдохнула с видимым облегчением.

— Вот сейчас я готова назвать вас разумной хозяйкой.

— Нам надо не дать открыть его кому-то другому.

Облегчение на лице Марты умерло молодым.

— Конечно, — сказала она. — Я поспешила.

Тиш поднялся, подхватив мешковину, которой его укрывали.

— А кто другой? Голос снизу? Люди старосты? Бренн? Рейнар? Или все сразу? Просто мне нужно знать, от кого прятаться первым.

— Ни от кого, — сказала Элина. — Ты больше не прячешься.

Мальчишка моргнул.

— Это приказ?

— Это работа.

Слово подействовало лучше утешения.

Тиш выпрямился, хотя волосы торчали в разные стороны, а лицо ещё хранило складку от сна.

— Какая?

Элина оглядела главный зал.

За несколько часов они успели расчистить только часть пекарни. Чистая полоса пола у входа, приведённая в порядок половина стойки, несколько стульев, формы, сложенные у стены, и печь, которая светилась так, будто в ней спало маленькое красное солнце. Остальное оставалось в пыли, в трещинах, в старом беспорядке, который годы накапливали терпеливее любой хозяйки.

Но даже этого было достаточно, чтобы понять главное: дом больше не был мёртвым.

— Тиш, осмотри двери и окна. Все щели, через которые можно просунуть руку, палку или любопытный нос. Не лезь туда, где пол скрипит без причины. Если дом предупреждает — слушай.

— А если дом шутит?

Половица под его пяткой скрипнула.

Тиш сразу переступил в сторону.

— Понял. У него плохое чувство юмора.

— Лисса, — Элина повернулась к девочке, — ты знаешь, есть ли здесь второй вход?

Лисса кивнула не сразу.

— Во дворе. За амбаром. Там маленькая дверь. Она ведёт к задней лестнице. Я хотела через неё убежать, но она не открылась.

— Сегодня попробует кто-то другой. Сможешь показать Тишу?

Девочка побледнела.

— На улицу?

— Не дальше порога. Марта пойдёт с вами.

— А вы? — спросила Марта сразу.

— Я останусь у печи.

— Одна?

— Не совсем.

Элина положила ладонь на тёплую печную кладку.

Камень отозвался лёгкой дрожью, будто старый дом понял, что его наконец назвали союзником.

Марта посмотрела на печь, потом на Элину.

— Если она вас обидит, я её разберу по кирпичу.

Внутри печи алый свет мигнул. Обидчиво.