Тиш отступил, пропуская её. Лисса стояла у дальней стены, прижимая свисток к груди. Девочка была белее мела, но не плакала. Марта закрыла дверь, оставив горожан снаружи, хотя их тени всё ещё двигались за щелями окон.

Алый свет в печи поднялся выше.

На каменной поверхности над устьем проявлялись буквы. Не вырезанные. Не написанные мелом. Они проступали прямо в камне, как жар под кожей.

Элина подошла ближе.

Имя было коротким.

“Селена.”

Марта нахмурилась.

— Это кто?

Элина не ответила.

Она знала это имя.

Не из документов. Не из рассказов Рейнара. Не из городских слухов.

Из детства.

Мать произнесла его однажды ночью, когда думала, что Элина спит. Сидела у окна, держала в руках ту самую серебряную пуговицу со звездой и шептала:

“Селена, прости. Я не смогла вернуться.”

Тогда Элина решила, что Селена — старая подруга матери.

Теперь имя горело на печи проклятой пекарни, которую дом Вейранов почему-то держал в списке ненужного имущества.

— Это связано с моей матерью, — сказала Элина.

Тиш открыл рот.

Марта медленно повернулась к ней.

— Вы уверены?

— Нет. Но я это имя слышала от неё.

Печь глухо вздохнула.

На камне под именем проступила новая линия.

Не слово.

Стрелка.

Она указывала вниз.

К полу.

К тёмной двери за печью, которую они ещё не открывали.

Марта сразу сказала:

— Нет.

Тиш одновременно сказал:

— Я туда не пойду.

Лисса прошептала:

— Там холодно.

Элина посмотрела на девочку.

— Ты была там?

Лисса опустила глаза.

— Один раз. Дверь сама открылась, когда я пряталась. Я хотела спрятаться глубже, но услышала плач.

Марта крепче сжала скалку.

— Чей?

— Женский. Много женщин. Они не звали меня. Они звали её.

— Кого? — спросила Элина, хотя уже знала ответ.

Лисса подняла на неё испуганные глаза.

— Вас.

В пекарне стало совсем тихо.

Даже стены перестали шептать.

Снаружи за окнами ждали горожане. Где-то далеко, в дворце, Рейнар, возможно, уже спрашивал канцлера, что значит имя Астер и почему колокол старого монастыря ответил на её подпись. Внутри дома старинная печь показывала имя из прошлого и указывала вниз, туда, где скрывалось то, что прежние хозяева, судя по всему, предпочли оставить под замком без замка.

Элина почувствовала усталость.

Настоящую, тяжёлую, человеческую. Ей хотелось сесть на пол, закрыть лицо руками и хотя бы пять минут не быть ни бывшей женой, ни наследницей неизвестного рода, ни хозяйкой проклятого места, ни женщиной, на которую уже смотрели дети, будто от неё зависело, будет ли им куда пойти.

Но именно это и удержало её на ногах.

На неё смотрели.

Не двор.

Не Рейнар.

Те, кто уже оказался рядом.

— Сегодня вниз не пойдём, — сказала она.

Марта выдохнула с таким облегчением, будто Элина наконец проявила признаки разума.

— Благодарю все целые балки этого дома.

— Сначала переживём ночь здесь. Вместе. Утром осмотрим двор, крышу, окна, амбар. Потом решим, что делать с подвалом.

Печь мигнула.

Стрелка на камне стала ярче.

Элина посмотрела на неё строго.

— Утром.

Свет дрогнул.

И, к всеобщему удивлению, стрелка погасла.

Тиш медленно выдохнул.

— Она вас слушается.

— Или делает вид, — сказала Марта. — Упрямые печи тоже знают, когда лучше промолчать.

Лисса вдруг подняла руку.

— А если они будут плакать ночью?

— Кто? — спросил Тиш.

— Женщины внизу.

Элина подошла к девочке и присела перед ней.

— Тогда мы не будем отвечать в одиночку. Договорились?

Лисса кивнула.

— А если дверь откроется сама?

— Закроем.

— А если не закроется?

Марта подошла ближе и поставила скалку себе на плечо.

— Тогда я с ней поговорю.

Тиш хмыкнул.

— Дверь сама захочет закрыться.

На этот раз рассмеялась даже Лисса.

Смех был тихий, тонкий, почти испуганный, но он всё равно изменил комнату. Старый дом, казалось, прислушался к нему. Алый свет в печи стал ровнее, теплее. Одна из перевёрнутых табуреток у стены вдруг качнулась и упала на ножки.

Тиш отскочил.

— Она живая!

Марта прищурилась.

— Или наконец вспомнила, как должна стоять мебель.

Элина подошла к табуретке, проверила, не сломана ли, и поставила её возле стойки.

— Нам понадобятся все целые вещи.

— И все целые люди, — добавила Марта.

— Особенно люди.

Они работали до полной темноты.

Не так, как работают опытные хозяева. Скорее так, как могут работать усталые, испуганные, но решившие не сдаваться люди. Марта нашла старую метлу, обломала рассохшийся край и принялась выметать пыль от входа к стене. Тиш вытаскивал мусор в большой ящик у двери, каждый раз громко объявляя, что если его схватит тень, он будет требовать третью булку. Лисса протирала полки найденным полотном, сначала робко, потом всё увереннее. Элина разбирала стойку, складывала уцелевшие формы, проверяла ящики, запоминала, что нужно купить или выпросить в долг, если найдётся кто-то, готовый дать бывшей жене наместника хоть что-нибудь без насмешки.

Пекарня помогала странно.

Не делала работу за них. Нет. Доски сами не выметались, окна не раскрывались, крыша не чинилась чудесным образом. Но там, где Марта хотела поставить тяжёлый ящик, половица вдруг скрипела заранее, предупреждая о слабом месте. Когда Тиш не мог сдвинуть пустую бочку, она едва заметно подталкивалась изнутри, ровно настолько, чтобы мальчик решил, будто справился сам. Когда Лисса замерла у тёмного угла, алый отблеск от печи упал туда и показал всего лишь старую корзину, а не страшную тень.

Дом не служил.

Он присматривался.

И позволял присматриваться к себе.

К середине ночи главный зал уже не выглядел мёртвым. Он всё ещё был старым, грязным, поломанным, но в нём появились человеческие следы: очищенная часть стойки, три поставленных стула, аккуратно сложенные формы, дорожный узел Марты в углу, плащ Элины на спинке стула, деревянный свисток Лиссы на столе и Тиш, уснувший прямо на мешковине возле печи после уверений, что он “просто проверяет пол глазами изнутри”.

Марта накрыла мальчишку старым полотном.

— Упрямый, как голодная кошка.

— Вы говорите так, будто это плохо, — сказала Элина.

— Это опасно. Упрямые кошки часто выживают, но редко бывают счастливы.

Элина посмотрела на спящего Тиша.

Потом на Лиссу, которая дремала сидя, прислонившись к стене.

— Значит, надо будет научить их не только выживать.

Марта взглянула на неё искоса.

— Вы уже решили их оставить?

— Я решила не отдавать их тем, кто считает детей лишними руками.

— Это не одно и то же.

— Знаю.

— У нас нет еды.

— Найдём.

— Нет денег.

— Заработаем.

— Нет целой печи, которой можно доверять.

Печь тихо треснула.

Марта показала на неё пальцем.

— Не обижайся. Ты сама вся светишься без причины.

Элина устало опустилась на стул.

Ноги гудели. Пальцы болели от холода и пыли. Белое платье уже окончательно перестало быть белым. На подоле появились серые разводы, рукав зацепился за щепку и порвался. Волосы выбились из причёски. Если бы кто-то из придворных увидел её сейчас, он бы, наверное, удовлетворённо сказал, что падение свершилось.

Но Элина сидела в своей пекарне.

Не в чужом дворце.

И это меняло всё.

Марта поставила перед ней кружку с растопленным снегом, который они согрели возле обычной маленькой жаровни, найденной в кухонной комнате. Никаких чудес, просто тепло.

— Пейте.

Элина взяла кружку обеими руками.

— Спасибо.

— Завтра будет хуже.

— Вы умеете поддержать.

— Завтра придут чиновники. Или люди Рейнара. Или мастер Горд с ценой, от которой даже крыша возмутится. Или все сразу.

— Придут.

— И что вы скажете?