Марта усадила Лиссу на перевёрнутый ящик и строго сказала:

— Не двигаться. Если что-то зашепчет лично тебе — сначала зовёшь взрослых.

— А если оно скажет не звать? — спросила Лисса.

— Тем более зовёшь.

Тиш кивнул.

— Хорошее правило.

Снаружи стемнело быстрее, чем должно было.

Зимний вечер опустился на монастырскую дорогу, и заколоченные окна стали не защитой, а напоминанием: там, за стенами, город ждал. Ждал, когда новая хозяйка выбежит с криком. Ждал, когда проклятие прогонит её. Ждал, когда Рейнар окажется прав.

Элина подошла к одному из окон и осторожно отодвинула край доски.

На улице, у забора, стояли люди.

Не близко. Но достаточно, чтобы видеть пекарню.

Трое мужчин в плотных куртках. Старуха с корзинами, та самая, что пророчила ей не дожить до утра. Две женщины в платках. Подросток с фонарём. Ещё несколько силуэтов у поворота.

Они не подходили.

Просто смотрели.

— Зрители, — сказала Марта за её спиной.

— Они думают, мы убежим.

— Они надеются, что убежим. Тогда им будет о чём говорить неделю.

— А если не убежим?

Марта выглянула наружу, прищурилась.

— Тогда им будет о чём говорить месяц.

Тиш подошёл к окну с другой стороны.

— Вон рыжий. Это Бренн. У него лавка на Рыбной улице. Он всем говорит, что пекарню надо снести. А высокий рядом — мастер Горд. Чинит крыши, но дорого. Очень дорого. Если видит, что у тебя течёт на голову, цена сразу выше.

— Полезное знакомство, — сказала Элина.

— Только не говорите ему, что я сказал.

— Не скажу.

— А старуха с корзинами — это Оста. Она знает все новости до того, как они случаются.

Марта хмыкнула.

— Таких женщин лучше кормить, чем злить.

— Нам нечем кормить, — напомнил Тиш.

— Значит, пока будем злить.

Элина смотрела на людей за забором и вдруг поняла: это тоже испытание. Не призрачное, не древнее, не связанное со звёздами и печами. Самое обычное, городское. Если она спрячется в доме, слухи решат за неё, кто она такая. Если выйдет — придётся говорить с теми, кто уже приготовился смеяться.

Она устала от залов, где решали её судьбу.

Но площадь перед пекарней была не дворцом.

Здесь можно было начать иначе.

Элина направилась к двери.

Марта сразу шагнула за ней.

— Куда?

— Поговорить.

— Может, сначала хотя бы снять белое платье? Вы в нём как упрёк всему городу.

Элина посмотрела на испачканный подол. Снег, пыль, следы старого пола — платье уже не было дворцовым. Оно пережило развод, дорогу, пекарню и отпечаток в пыли.

— Пусть будет упрёком.

Тиш оживился.

— Я с вами.

— Ты остаёшься с Лиссой.

— Почему?

— Потому что ты знаешь город. Если кто-то попробует войти через заднюю дверь, ты поймёшь раньше нас.

Тиш расправил плечи.

Ответственность ему явно понравилась больше, чем запрет.

— Ладно. Но если будет драка, зовите.

— Не будет драки, — сказала Марта.

Потом подумала и добавила:

— Наверное.

Элина открыла дверь.

Холод ударил в лицо, но уже не показался таким страшным. После тёплой тьмы пекарни улица выглядела слишком обычной: снег, забор, чужие лица, фонарь, который качался в руке подростка.

Люди у забора притихли.

Элина вышла на крыльцо.

Марта встала чуть позади и сбоку, как живая крепостная стена.

— Добрый вечер, — сказала Элина.

Никто не ответил.

Рыжебородый Бренн первым сплюнул в снег, но не слишком близко к крыльцу.

— Вечер-то добрый. Только место недоброе.

— А вы пришли предупредить меня или убедиться?

Мужчина прищурился.

— Смотрю, дворцовая дама язык не потеряла.

— Сегодня многое потеряла. Язык оставила.

У старухи Осты дёрнулся уголок губ. Почти улыбка.

Бренн сделал шаг вперёд.

— Старая пекарня городу не нужна. От неё одни неприятности. Стены шепчут, дети лезут, крыша вот-вот кому-нибудь на голову упадёт. Наместник давно должен был снести её.

— Но не снёс.

— Потому что руки не дошли.

— Или потому что не смог.

Бренн замолчал.

Остальные переглянулись.

Элина заметила: попала. Они тоже думали об этом. Возможно, давно. Если место так опасно и так никому не нужно, почему его годами не убрали? Почему оно стояло у дороги, как заноза в ладони города?

— Вы сегодня вошли туда, — сказала Оста.

Голос у старухи был сухой, как осенний лист.

— Вошла.

— И дверь закрылась?

— Закрылась.

Кто-то ахнул.

Марта громко добавила:

— Открывается тоже. Проверено.

— До рассвета ещё далеко, — сказал высокий Горд, тот самый мастер по крышам. — Многие входили. Не все оставались.

— Что с ними случилось? — спросила Элина.

Горд пожал плечом.

— Уходили.

— Куда?

— Подальше.

— Сами?

Он не ответил.

Оста посмотрела на пекарню за плечом Элины.

— Это место не любит чужих.

— Возможно, поэтому ждало хозяйку.

По толпе прошёл шорох.

Бренн усмехнулся.

— Хозяйку? Вы? Простите, бывшая леди, но хозяйство — это не подпись в свитке. Тут надо вставать затемно, считать каждую монету, знать, где брать товар, кому верить, кого гнать со двора. Дворцовые руки такого не умеют.

Элина опустила взгляд на свои ладони.

Они действительно были не руками Марты. Не руками женщины, которая всю жизнь месила тесто, таскала воду, чинила, чистила, поднимала тяжёлое. На её пальцах ещё остался след от снятого кольца. Кожа была тонкой, почти прозрачной на морозе.

Но сегодня эти руки не дрогнули в тронном зале.

И открыли дверь дома, которого боялся город.

— Значит, научатся, — сказала она.

Бренн рассмеялся.

— И чем же вы завтра торговать будете? Пылью? Старыми досками? Сказками про род Астер?

При имени Астер люди снова переглянулись.

Элина это запомнила.

Они знали больше, чем говорили.

Или боялись того, что знали.

— Завтра я открою дверь, — сказала она. — Это первое. Послезавтра вымою окна. Потом найду, кто починит крышу за честную цену, а не за цену моего отчаяния.

Горд кашлянул и отвёл глаза.

Марта тихо, почти довольно фыркнула.

— Потом, — продолжила Элина, — в этой пекарне снова появится хлеб. Не для того, чтобы доказать что-то дворцу. Не для того, чтобы спорить со слухами. А потому что город, который умеет только ждать чужого падения, заслуживает хотя бы одного места, где ждут не падения, а утра.

На этот раз молчание было другим.

Не дворцовым.

В нём не было шелка, лилий и политических улыбок. В нём были снег, голодные глаза, усталость, недоверие и тонкая, почти невидимая щель, через которую могла бы пройти надежда, если бы её не спугнули резким движением.

Оста первой опустила взгляд.

— Красиво говорите.

— Я училась среди тех, кто красиво лгал.

Старуха посмотрела на неё внимательнее.

— А вы?

— А я устала.

Ответ оказался слишком честным.

Бренн хотел что-то сказать, но из пекарни вдруг донёсся стук.

Один.

Глухой.

За ним второй.

Потом третий.

Люди отпрянули от забора. Подросток едва не выронил фонарь. Горд пробормотал что-то невнятное и сделал знак рукой, будто защищаясь от дурного глаза.

Марта резко обернулась.

— Это ещё что?

Стук повторился.

Теперь уже не из стен.

Из печи.

Тиш высунулся в дверной проём, бледный, но старающийся выглядеть старшим мужчиной в доме.

— Хозяйка, — сказал он слишком спокойно, и от этого у Элины похолодели пальцы, — там в печи что-то написалось.

— Что именно?

Тиш сглотнул.

— Не знаю. Я не все буквы хорошо знаю. Но Лисса сказала, что это имя.

Элина шагнула обратно к двери.

За спиной кто-то из горожан прошептал:

— Началось.

Она остановилась и посмотрела на них через плечо.

— Нет, — сказала Элина. — Продолжилось.

И вошла в пекарню.