Канцлер снова заглянул в свиток.

Пауза стала мучительной.

Наконец он сказал:

— Формально требование законно.

Формально.

Элина едва не усмехнулась.

Как часто женское спасение держалось на слове “формально”.

Рейнар резко повернулся к канцлеру.

— Это место закрыто после жалоб городского Совета.

— Не закрыто, ваша светлость. Не используется. Разница существенная.

— Там нет работников.

— Леди Элина их не требует.

— Там нет прибыли.

— Именно поэтому владение подходит под размер доли.

— Там…

Рейнар оборвал себя.

Он был умён. Достаточно умён, чтобы понять: чем дольше спорит, тем яснее двору становится, что пекарня почему-то не так ничтожна, как все привыкли думать.

Элина увидела этот момент на его лице.

И поняла ещё одно.

Он не хотел отдавать её.

Не только из упрямства.

Он что-то знал.

Или не знал, но чувствовал.

Драконы доверяли инстинктам больше, чем документам. И сейчас инстинкт подсказывал Рейнару, что бывшая жена вдруг выбрала не мусор из списка владений, а занозу из старой кости его рода.

— Хорошо, — сказал он наконец.

Мираэль облегчённо улыбнулась.

— Пекарня у старого монастыря перейдёт к тебе.

— Сейчас, — сказала Элина.

Улыбка Мираэль исчезла.

Рейнар медленно повернул голову.

— Что?

— Передача должна быть оформлена сейчас. При свидетелях. С печатью Совета. Без отсрочки до вечера, без “забытых” ключей, без нового распоряжения городским чиновникам.

— Ты мне не доверяешь?

Вопрос был настолько нелепым, что в нём почти чувствовалась обида.

Элина посмотрела ему прямо в глаза.

— Сегодня ты разводишься со мной при всём дворе ради женщины, которая стоит у твоего плеча. Доверие осталось где-то до этого момента.

Рейнар побледнел.

Не сильно. Но достаточно.

Мираэль возмущённо прошептала:

— Вы не имеете права говорить с ним так.

Элина даже не повернулась к ней.

— Права — странная вещь. Иногда о них вспоминаешь только тогда, когда у тебя пытаются отнять всё остальное.

Канцлер Лиор уже писал.

Перо скользило по плотной бумаге. Печать Совета лежала рядом на серебряной подставке. Глашатай стоял неподвижно, будто боялся лишним вздохом изменить ход истории. Придворные больше не наслаждались. Они наблюдали.

И это было лучше.

Пусть запомнят не брошенную жену.

Пусть запомнят женщину, которая получила ключи от проклятой пекарни вместо милостыни из рук предателя.

— Ключей нет, — сказал Рейнар.

Элина не удивилась.

— Тогда печать владения.

— Она в архиве.

— Принесут.

— Ты решила командовать в моём дворце?

— Нет. Я решила выйти из него не нищей.

Рейнар сжал челюсть.

Потом резко кивнул одному из стражников.

— В архив. Печать старого монастырского владения. Быстро.

Стражник поклонился и ушёл почти бегом.

Зал снова зашумел, но тихо. В этой тишине появились новые оттенки: сомнение, уважение, раздражение, опаска. Элина стояла неподвижно, чувствуя, как усталость подбирается к коленям. Ей хотелось сесть. Ей хотелось воды. Ей хотелось хотя бы на минуту оказаться там, где никто не смотрит.

Но нельзя.

Не сейчас.

Публичное унижение имело один закон: если ты выдержал первые удары, не смей опускать голову перед последним.

Рейнар подошёл ближе.

— Ты могла уйти спокойно, — сказал он вполголоса.

— Нет. Спокойно я могла остаться только мёртвой внутри.

Он вздрогнул.

— Я не хотел…

— Хотел. Просто тебе хотелось, чтобы я не называла вещи своими именами.

Его взгляд скользнул по её лицу. В нём вдруг появилось что-то живое. Не нежность. Не сожаление. Скорее неприятное узнавание: перед ним стояла женщина, которую он слишком долго считал понятной.

— Ты изменилась, — сказал Рейнар.

— Нет. Я закончила ждать, когда ты заметишь, какой я была.

Эти слова, кажется, дошли.

Он отвёл глаза первым.

И именно в этот миг Мираэль не выдержала.

— Рейнар, это уже неприлично. Она нарочно делает из себя жертву.

Элина повернулась.

— Мираэль, милая, жертвы не выбирают имущество по брачному договору.

Кто-то у колонны поперхнулся смешком.

Рейнар бросил туда ледяной взгляд, и смешок умер.

Мираэль шагнула к Элине. В её лице ещё оставалась красота, но мягкость исчезла. Под розовым шёлком наконец проступило то, что Элина подозревала с первой минуты: не любовь, а желание занять место. Любой ценой.

— Вы цепляетесь за жалкую пекарню только потому, что не можете удержать мужа, — сказала она.

Рейнар резко повернулся к ней.

— Мираэль.

Но поздно.

Слова уже прозвучали.

И весь зал услышал.

Элина посмотрела на девушку долго и внимательно.

Она могла ответить больно. Очень больно. Могла ударить по юности, по глупости, по положению фаворитки, которое ещё не стало законным. Могла разрушить эту красивую уверенность одной фразой.

Но вдруг ей стало почти жаль Мираэль.

Не как соперницу.

Как женщину, которая стояла там, где сама Элина стояла три года назад: рядом с драконом, уверенная, что его выбор — это защита, а не начало испытания.

— Мужа нельзя удержать, — сказала Элина. — Его можно только узнать. Иногда слишком поздно.

Мираэль замерла.

Рейнар отвернулся.

И в этот момент вернулся стражник.

В руках он держал небольшую шкатулку из тёмного дерева. На крышке виднелась старая выжженная звезда в круге.

Не дракон.

Звезда.

Элина не сразу поняла, почему этот знак показался ей знакомым. Потом вспомнила материнскую пуговицу, которую хранила в маленьком мешочке среди своих вещей. Такая же звезда. Только стёртая временем.

Канцлер Лиор увидел шкатулку и на мгновение закрыл глаза.

— Открой, — приказал Рейнар.

Стражник подчинился.

Внутри лежала круглая печать на потемневшей серебряной цепи. Не слишком дорогая на вид. Невзрачная даже. Но когда шкатулку открыли, воздух в зале изменился.

Пахнуло тёплым камнем.

Печным жаром.

Домом, которого у Элины ещё не было.

Она протянула руку.

Рейнар перехватил её запястье.

Не грубо, но крепко.

Зал снова замер.

Пальцы мужа были горячими. Такими она помнила их. Слишком хорошо.

— Последний раз спрашиваю, — тихо сказал он. — Ты уверена?

Элина посмотрела на его руку на своём запястье.

Когда-то это прикосновение могло остановить её на краю любой пропасти.

Теперь оно само было пропастью.

— Отпусти.

Рейнар не сразу разжал пальцы.

Но разжал.

Элина взяла печать.

Серебро оказалось тёплым.

Не от шкатулки. Не от зала.

Само по себе.

Едва печать легла ей в ладонь, где-то далеко, за стенами дворца, за шумом города, за снегом и башнями, глухо ударил колокол.

Один раз.

Низко.

Тяжело.

Так, что хрустальные подвески на люстрах дрогнули.

Придворные вскрикнули. Мираэль вцепилась в рукав Рейнара. Стражники схватились за рукояти мечей.

Канцлер Лиор побледнел.

— Старый монастырь, — прошептал кто-то.

Элина стояла с печатью в руке и чувствовала, как по коже поднимается дрожь.

Она не знала, что происходит.

Но впервые за много месяцев эта неизвестность не была клеткой.

Она была дверью.

Рейнар медленно посмотрел на неё.

— Что ты сделала?

Элина сжала печать.

— Взяла своё.

Колокол ударил второй раз.

Теперь уже никто не притворялся, что это случайность.

За высокими окнами тронного зала начал падать снег, хотя утро ещё не обещало непогоды. Белые хлопья кружились за стеклом, ложились на балюстрады, на каменных драконов, на алые флаги дома Вейранов.

Рейнар шагнул к ней, но Элина подняла свободную руку.

— Нет.

Он остановился.

Так просто.

И это было почти невероятно.

— Разводной свиток, — сказала она канцлеру.