Лиор моргнул, будто вернулся издалека, затем быстро поставил печать Совета. Рейнар подписал первым. Резко, размашисто, с такой силой, что перо едва не прорвало бумагу.

Потом свиток поднесли Элине.

Она посмотрела на своё имя.

Элина Вейран.

Последний раз.

Рядом с ним оставалось пустое место для подписи.

— Я не Вейран, — сказала она.

Канцлер застыл.

Рейнар медленно поднял голову.

— Что?

Элина взяла перо.

— С этого дня я возвращаю себе родовое имя.

Её пальцы дрогнули только один раз.

Она вывела:

Элина Астер.

Перо остановилось.

Колокол за окном ударил в третий раз.

На этот раз звук был не траурным.

Он был приветственным.

Старый канцлер отступил на шаг. В его взгляде теперь было не просто беспокойство. Узнавание. То самое узнавание, которое люди пытаются спрятать, когда правда внезапно выходит из подвала прошлого и встаёт посреди зала.

Рейнар увидел это.

— Лиор? — спросил он резко.

Канцлер опустил глаза.

— Всё оформлено по закону, ваша светлость.

— Я не об этом.

— Сейчас не время.

— Сейчас как раз время.

Элина закрыла шкатулку.

— Нет, Рейнар. Твоё время закончилось.

Она повернулась к залу.

И увидела их лица.

Тех, кто пришёл смотреть на её падение.

Теперь они смотрели иначе.

Не с любовью, нет. При дворе любовь вообще была редкой гостьей. Но с осторожностью. С тревожным любопытством. С раздражённым пониманием, что женщина, которую собирались проводить смешками до дверей, вдруг ушла не вниз, а в сторону, куда никто не решался смотреть.

— Леди Астер, — негромко произнёс канцлер.

Это обращение легло на мрамор как первый камень нового дома.

Элина кивнула ему.

— Благодарю.

Она сняла с пальца брачное кольцо.

Оно не хотело сниматься. За три года оно стало почти частью руки. Кожа под ним была светлее, тоньше, беззащитнее. Элина потянула сильнее. Золотой обруч наконец соскользнул.

Рейнар смотрел на кольцо.

Впервые за всё утро в его лице появилась трещина.

Совсем маленькая.

Но настоящая.

Элина положила кольцо на край помоста.

— Это больше не моё.

Мираэль смотрела на золотой обруч так, будто хотела взять его сразу, но понимала: при всех нельзя.

Элина заметила.

И поняла, что теперь уже окончательно свободна от зависти к этой девушке.

Пусть забирает.

Кольцо.

Место.

Мужчину, который умел дарить женщине белое платье и выводить её в нём на расправу.

— Ты пожалеешь, — сказал Рейнар.

Он произнёс это не громко, но зал услышал.

Элина остановилась.

— Возможно.

Она повернулась к нему.

— Но это будет уже моё сожаление. Не твой приказ.

И пошла к дверям.

На этот раз стражники расступились без команды.

Путь через зал оказался длиннее, чем утром. Или просто теперь каждый шаг имел вес. Придворные смотрели на неё, но никто не решился заговорить. Белое платье шуршало по мрамору. Печать старой пекарни тёплой тяжестью лежала в ладони.

У самых дверей её догнал голос Мираэль:

— Вам там не выжить.

Элина оглянулась.

Мираэль стояла возле трона, всё ещё прекрасная, всё ещё юная, всё ещё уверенная, что победила.

Элина посмотрела не на неё.

На Рейнара.

— Передайте моей преемнице, — сказала она спокойно, — что в драконьем доме опаснее всего не пламя. Опаснее всего поверить, будто оно греет только тебя.

После этого она вышла.

Двери тронного зала закрылись за её спиной.

Не хлопнули.

Не рухнули.

Просто закрылись.

И всё равно Элине показалось, что оборвалась огромная цепь.

В коридоре было пусто. Слишком пусто для дворца, где обычно за каждым поворотом прятались служанки, лакеи, стражники, младшие писцы и дамы, которым срочно требовалось оказаться рядом с чужой тайной. Сегодня все были в зале. Все смотрели туда, где разыгрывалось представление.

Никто не ждал актрису за кулисами.

Элина остановилась у высокого окна.

За стеклом снег усилился.

Дворцовый двор белел на глазах. Каменные драконы у лестницы уже покрылись тонким холодным слоем. Их раскрытые пасти казались удивлёнными, будто даже они не ожидали, что бывшая жена наместника выйдет из дворца с прямой спиной.

Элина медленно разжала пальцы.

Печать лежала на ладони.

Звезда в круге.

Астер.

Она почти не помнила род отца. Он умер рано, мать редко говорила о прошлом, а после её смерти многие вещи исчезли слишком быстро: бумаги, письма, старые украшения. Элина была молода, растерянна, одна. Предложение Рейнара тогда показалось ей не просто браком, а спасением.

Теперь она понимала: иногда спасение — это дверь, которая закрывается изнутри.

За спиной послышались быстрые шаги.

Элина обернулась.

По коридору шла женщина в тёмном дорожном платье, с узлом в руках и выражением лица человека, который давно решил всё за себя и теперь только догонял обстоятельства.

— Марта? — удивилась Элина.

Дворцовая кухарка остановилась перед ней, поклонилась неловко, не по этикету, зато от сердца.

— Уже не дворцовая, госпожа.

— Что случилось?

— То же, что и с вами, только без зала и лилий. Мне сказали собрать вещи, потому что я слишком часто носила вам горячую выпечку, когда его светлость забывал, что жена тоже человек.

Элина закрыла глаза на мгновение.

Вот она.

Первая настоящая боль после зала.

Не от Рейнара. Не от Мираэль. Не от смеха.

От того, что рядом с ней страдали люди, чья вина состояла лишь в доброте.

— Прости, — сказала она.

Марта фыркнула.

— Не начинайте. Я женщина взрослая. Если бы хотела служить розовой куколке у трона, давно бы научилась улыбаться пустой голове. Но я, видимо, плохо воспитана.

Элина неожиданно рассмеялась.

Смех вышел тихим, коротким, почти неверным. Но настоящим.

Марта посмотрела на неё внимательнее.

— Так вы и правда взяли старую пекарню?

— Взяла.

— Ту самую?

— Ту самую.

— У монастыря?

— Да.

— Где по ночам стены шепчут?

Элина помолчала.

— Об этом я ещё не знала.

— Теперь знаете.

Они посмотрели друг на друга.

И снова Элина почувствовала странное облегчение. Не потому, что впереди стало легче. Нет. Просто рядом оказался человек, который говорил правду без придворной глазури.

— Мне нечем тебе платить, — сказала Элина.

— А я пока не нанимаюсь.

— Тогда зачем ты здесь?

Марта подняла узел.

— Иду посмотреть, как благородная дама будет выживать в проклятой пекарне. Если будет плохо, поругаюсь. Если будет совсем плохо, помогу. Если получится — потребую место у печи.

— У проклятой печи?

— Все печи немного проклятые, если с ними не уметь разговаривать.

Элина улыбнулась.

— Тогда пойдём.

— Пешком?

— Карету мне не оставили.

— Разумеется. Щедрость драконов заканчивается там, где начинается удобство женщины.

Они пошли к боковой лестнице, ведущей во двор.

Никто их не остановил.

Это оказалось самым унизительным и самым прекрасным одновременно. Ещё утром Элина не могла пройти по дворцу без двух сопровождающих. Теперь она была свободна настолько, что стала невидимой.

У выхода слуга молча подал ей плащ. Не тот тяжёлый меховой, который полагался супруге наместника. Простой серый, дорожный, явно выбранный поспешно.

Марта забрала плащ из его рук раньше Элины.

— Благодарю. Передайте тому, кто выбирал, что цвет очень подходит к настроению этого дома.

Слуга покраснел и исчез.

Элина накинула плащ.

Он был тоньше, чем нужно.

Холод сразу пробрался под шёлк платья, но она не пожаловалась. Белое платье, серая накидка, старая печать в ладони — странное приданое для новой жизни.

На дворцовой лестнице снег ударил в лицо.

Элина остановилась на верхней ступени.