Город лежал ниже, тёмный, дымный, настороженный. За крышами, почти у самой линии серого неба, виднелась башня старого монастыря. Полуразрушенная, чёрная, забытая.

И вдруг оттуда снова донёсся колокол.

Тише, чем в зале.

Но теперь он звучал только для неё.

Марта застыла рядом.

— Слышите?

— Да.

— А звонаря там нет лет двадцать.

Элина посмотрела на печать.

Серебряная звезда потеплела в ладони.

— Значит, кто-то очень хочет, чтобы я пришла.

Марта передёрнула плечами.

— Или чтобы не дошла.

Они спустились по ступеням.

На площади у дворца стояли люди. Не придворные — городские. Возчики, торговки, подмастерья, несколько уличных мальчишек. Новость уже просочилась наружу. Элина видела это по их лицам. Одни смотрели с любопытством. Другие с насмешкой. Третьи с той осторожной жалостью, которая ранит сильнее злобы.

Кто-то сказал:

— Это она.

— Бывшая?

— Тише, услышит.

— Пекарню взяла, говорят.

— Проклятую?

— А какую ещё ей бы дали?

Марта резко повернула голову, и шептуны притихли.

Элина шла дальше.

Каждый слух падал ей под ноги, как камень. Она могла споткнуться. Могла поднять и бросить обратно. Но выбрала третье: идти по ним, как по мостовой.

У ворот дворца их догнал мальчишка лет двенадцати.

Он выскочил из-за каменного дракона так внезапно, что Марта едва не стукнула его узлом.

— Эй! Вы правда новая хозяйка старой пекарни?

Элина остановилась.

Мальчишка был худой, вихрастый, в куртке явно с чужого плеча. Лицо острое, глаза серые, наглые только наполовину. Вторая половина была настороженной и слишком взрослой.

— Правда, — сказала Элина.

— Тогда вам туда нельзя.

— Почему?

Он посмотрел на неё так, будто взрослые опять требовали объяснить очевидное.

— Потому что там ночью стены шепчут.

Марта вздохнула.

— Уже второй раз за пять минут. День становится всё лучше.

Элина присела, чтобы смотреть мальчику в глаза.

— Как тебя зовут?

— Тиш.

— Ты сам слышал, Тиш?

Он замялся.

— Все слышали.

— Я спрашиваю не всех.

Мальчишка насупился.

— Слышал. Когда дождь был. Я под навесом сидел. Там сухо. Сначала думал, крысы. Потом понял — не крысы.

— А кто?

Тиш понизил голос:

— Женщины.

Марта тихо выругалась себе под нос, но без грубости — скорее от желания хоть чем-то прикрыться.

Элина не отвела взгляда.

— Что они говорили?

— Не разобрал. Только одно слово.

— Какое?

Тиш посмотрел на печать в её руке.

— “Вернись”.

Снег падал между ними крупными хлопьями.

Элина медленно поднялась.

Где-то позади дворцовые ворота начали закрываться. Тяжёлые створки двигались с глухим скрежетом, отрезая её от прежней жизни.

Впереди, над крышами нижнего города, темнела монастырская башня.

— Покажешь дорогу? — спросила она.

Тиш сразу оживился.

— За плату.

Марта возмутилась:

— Ах ты маленький торговец чужим страхом!

— Я не маленький. И страх не чужой. Я тоже боюсь.

— Тогда почему идёшь?

— За плату.

Элина посмотрела на мальчика и впервые за весь день почувствовала не боль, не злость, не ледяное достоинство, а простую живую решимость.

У неё не было золота под рукой.

Не было дома.

Не было мужа.

Не было имени, которое открывало дворцовые двери.

Зато у неё была проклятая пекарня, женщина с узлом, мальчишка, готовый продать собственную смелость за будущую булку, и колокол, который звал её из места, где не должно было быть звонаря.

— Платы сейчас нет, — сказала Элина. — Но если доведёшь нас до пекарни, первая булка будет твоей.

Тиш прищурился.

— С корочкой?

— С самой хрустящей.

— И не маленькая?

— Честная.

Он подумал, затем протянул руку.

— Договорились, хозяйка.

Элина пожала его ладонь.

Слово “хозяйка” прозвучало странно.

Непривычно.

Но куда лучше, чем “брошенная жена”.

Тиш повёл их вниз по улице, ловко обходя замёрзшие лужи и колеи. Марта ворчала на скользкую мостовую. Элина шла молча, чувствуя, как город меняется вокруг неё.

Дворцовый квартал остался позади. Широкие улицы сменились узкими. Вместо резных балконов появились навесы лавок, вместо гербов — вывески с сапогами, бочками, караваями, иглами. Здесь пахло дымом, мокрой шерстью, свежим деревом, жареным луком и снегом, который таял на тёплых крышах.

Люди смотрели.

Конечно, смотрели.

Белое платье под серым плащом выдавало её с головой. Кто-то узнавал. Кто-то перешёптывался. Одна старуха у лавки с корзинами покачала головой и сказала достаточно громко:

— Не доживёт до утра в том месте.

Марта остановилась.

— А вы, матушка, доживите до ужина без сплетен. Тоже испытание.

Старуха раскрыла рот.

Тиш прыснул.

Элина тихо сказала:

— Марта.

— Что? Я только знакомлюсь с соседями.

— Нам с ними ещё жить.

— Вот пусть сразу знают, что мы дружелюбные, но зубастые.

Элина не смогла не улыбнуться.

Они свернули на монастырскую дорогу.

Здесь людей стало меньше. Дома стояли реже, будто город сам не хотел подходить слишком близко к старому холму. Камни мостовой потрескались. На заборах висел иней. Ветер пробирался между постройками с таким звуком, будто кто-то длинно выдыхал сквозь зубы.

Пекарня появилась за поворотом неожиданно.

Элина остановилась.

Даже после всех слухов вид оказался тяжелее, чем она ожидала.

Дом стоял у подножия монастырского холма, прижавшись к земле, как зверь, переживший долгую зиму. Два этажа из тёмного камня. Перекошенная крыша. Заколоченные окна. Вывеска на одной ржавой цепи. Старый двор, занесённый снегом и сором. Амбар с провалившимся углом. Колодец, накрытый треснувшей крышкой.

Над дверью висел выцветший знак.

Круглая печь.

И звезда над ней.

Такая же, как на печати.

Марта тихо сказала:

— Ну… зато место просторное.

Тиш хмыкнул:

— Когда взрослые говорят “просторное”, значит, всё плохо.

Элина сделала шаг вперёд.

Печать в её ладони стала горячее.

Дверь пекарни была закрыта. На ней не висел замок, только старая железная скоба. Снег перед порогом лежал ровно, без следов.

И всё же Элина чувствовала: внутри кто-то ждал.

Не человек.

Не зверь.

Сам дом.

Она поднялась на крыльцо.

Доски жалобно скрипнули, но выдержали.

Марта осталась на ступень ниже. Тиш — ещё ниже. Он уже явно жалел, что торговался за булку, а не за две и право убежать заранее.

— Может, завтра? — спросила Марта. — День был насыщенный. Развод, дворец, колокол без звонаря. Для первого знакомства хватит.

Элина положила ладонь на дверь.

Дерево оказалось не холодным.

Тёплым.

Почти живым.

Изнутри донёсся тихий шорох.

Будто кто-то провёл пальцами по муке на столе.

Элина закрыла глаза.

Перед ней всплыло лицо Рейнара. Чужая рука на его рукаве. Смех придворных. Кольцо на мраморе. Слово “бесполезна”, которое никто не произнёс, но все подумали.

Потом — материнский голос.

“Когда тебя лишат чужого дома, не проси новый. Вернись к старому огню.”

Элина открыла глаза.

— Я Элина Астер, — произнесла она. — Я пришла за тем, что моё по праву.

Дверь дрогнула.

Марта схватила Тиша за плечо.

— Только не кричи.

— Я ещё не начал!

Внутри что-то щёлкнуло.

Дверь медленно открылась сама.

Из тёмного нутра пекарни пахнуло пылью, старым деревом и свежим хлебом.

Тиш выдохнул:

— Я точно беру две булки.

Элина переступила порог.

Пол под ногами скрипнул, но не провалился. Сумрак внутри был густым, серым, наполненным пылью. Заколоченные окна пропускали только узкие полосы света. Вдоль стены тянулась длинная стойка, за ней темнели полки. Посреди зала стояли перевёрнутые столы. В углу виднелась лестница наверх.