Элина медленно выдохнула.

Ей нравились эти слова.

И это было опасно не потому, что Ардан был мужчиной, а потому, что уважение могло оказаться теплее привычной боли.

Рейнар это увидел.

И понял.

— Элина, — сказал он.

Она не позволила имени стать поводком.

— Я занята договором.

Седой купец поставил на стол свиток.

— Подпишем сейчас?

Марта ахнула.

— Прямо тут?

— А где же? При свидетелях удобнее. Меньше места для споров.

— Золотой человек, — сказала Марта. — Купеческий, но золотой.

Элина взяла перо.

Рейнар смотрел на её руку.

На то самое запястье, где теперь была вышита звезда.

Когда-то на этой руке было его кольцо.

Теперь — знак её рода.

Она подписала:

Элина Астер, хозяйка пекарни у старого монастыря.

Перо не дрогнуло.

Седой купец подписал следом. Ардан поставил знак поручительства. Лиор, появившийся в галерее почти бесшумно, заверил договор как свидетель Совета.

— Поздравляю, леди Астер, — сказал он.

Марта смотрела на свиток так, будто это был первый идеально поднявшийся каравай.

— Мы теперь настоящие?

Элина повернулась к ней.

— Мы были настоящими с первой булки.

— Да, но теперь у нас бумага, чтобы тыкать в нос тем, кто плохо слышит.

Ардан рассмеялся тихо.

Элина тоже улыбнулась.

И в этот миг заиграла музыка для нового танца.

Ардан протянул ей руку.

Не внезапно. Не самоуверенно. С лёгким поклоном, оставляя ей полное право отказать.

— Леди Астер, один танец в честь первого договора?

Зал замер.

Рейнар не двинулся.

Но пламя в чаше рядом с ним поднялось выше.

Элина посмотрела на протянутую руку.

Потом на Рейнара.

На его лицо, слишком спокойное для мужчины, который не ревнует.

На Мираэль, которая смотрела так, будто её унизили второй раз за вечер.

На Велору, чьи губы сжались в тонкую линию.

На купцов, которым было интересно, как поведёт себя новая хозяйка старого огня.

Она могла отказаться.

Это было бы безопаснее.

Она могла сказать, что пришла по делу.

Что пекарня ждёт.

Что не время.

Но весь этот день, вся эта новая жизнь начались с одного простого выбора: не уходить с порога, который принадлежит ей.

Элина вложила руку в ладонь Ардана.

— Один танец.

Ардан повёл её в зал.

Музыка окружила их мягким кругом. Танец был сдержанный, северный, без лишней близости, но с точной поддержкой. Ардан не тянул её к себе. Не показывал залу победу. Не пытался использовать её руку как вызов Рейнару.

И именно поэтому вызов получился сильнее.

— Вы знали, что это его разозлит, — сказала Элина.

— Да.

— И всё равно попросили?

— Я попросил не поэтому.

Она посмотрела на него.

— А почему?

— Потому что после первого крупного договора принято давать человеку минуту не для войны, а для дыхания.

Элина не сразу ответила.

Дыхание.

Как давно никто не предлагал ей просто дыхание.

— Вы опасно внимательны, князь.

— Я северянин. Мы выживаем вниманием к трещинам во льду.

— А я трещина?

— Нет. Вы та, кто решила перейти реку, когда все стояли на берегу и спорили, утонете ли вы.

Она улыбнулась, хотя не собиралась.

— Красиво говорите.

— Стараюсь говорить только то, что выдержит утро.

На последнем повороте Элина увидела Рейнара.

Он стоял у колонны, не сводя с неё глаз.

В них больше не было только власти.

Было другое.

Боль.

Злость.

Позднее узнавание.

И ревность, уже не скрытая за золотом драконьего взгляда.

Когда музыка закончилась, Ардан отпустил её руку сразу.

Не задержал пальцы.

Не сыграл на публику.

Просто поклонился.

И этим снова показал Рейнару то, чего тот не сделал вчера: уважение.

Элина вернулась к столу пекарни сама.

Но на полпути её перехватил Рейнар.

— Нам нужно поговорить.

— Сейчас?

— Да.

— У меня гости.

— У тебя договор. Гости у меня.

— Тогда принимай их.

Он шагнул ближе.

Не касаясь.

Но достаточно, чтобы она почувствовала знакомый жар его силы.

— Ты танцевала с ним, чтобы наказать меня?

Элина посмотрела на него с усталостью.

— Нет, Рейнар. Вот что ты никак не поймёшь: не всё в моей жизни теперь о тебе.

Эта фраза ударила сильнее любой пощёчины.

Он замолчал.

— Я танцевала, потому что заключила договор. Потому что князь попросил, а не приказал. Потому что я хотела одну минуту не стоять под ударом. Ни одна из этих причин не требует твоего имени.

Рейнар отвёл взгляд.

Потом сказал тихо:

— Я видел тебя с ним.

— Я заметила.

— Мне не понравилось.

— А мне не понравился развод при дворе.

Он резко выдохнул.

— Ты будешь напоминать мне об этом в каждом разговоре?

— Нет. Когда-нибудь я перестану. И это будет означать, что мне всё равно.

Его лицо изменилось.

Похоже, именно этого он боялся сильнее её гнева.

Из бокового коридора к ним подошёл Лиор. Лицо канцлера было напряжённым.

— Леди Астер.

Элина сразу поняла: вечер не позволит им остаться даже в простом человеческом разговоре.

— Что случилось?

Лиор протянул ей маленький свёрток.

— Это передали из пекарни.

— От кого?

— От мальчика. Сказал: “Срочно, иначе хозяйка потом сама меня испечёт”. Полагаю, это Тиш.

Марта, услышав, подошла ближе.

— Умный. Боится правильно.

Элина развернула свёрток.

Внутри лежала крошечная деревянная бирка от хлебной корзины. На ней неровными буквами было нацарапано:

“Рина слышит дверь. Лисса говорит — в печи имя. Не ваше. Мираэль.”

Элина подняла голову.

Мираэль стояла у дальнего края зала рядом с Велорой и смотрела прямо на неё.

Улыбалась.

Очень спокойно.

Слишком спокойно.

Рейнар увидел бирку.

Прочитал.

И его лицо стало страшным.

— Что это значит?

Из большого зала внезапно донёсся звон.

Одна из серебряных чаш с драконьим огнём погасла.

За ней вторая.

Третья.

Гости вскрикнули. Музыка оборвалась.

По мраморному полу, от центрального очага к боковой галерее, побежала тонкая золотая линия — точно такая, как в пекарне перед нижней дверью.

И у ног Элины вспыхнули две половины печати.

Одна — у неё в ладони.

Вторая — далеко, в пекарне, у Рины.

Но свет между ними соединился прямо сквозь дворец.

На стене за троном проступили слова, которые увидели все:

“Бал принят. Долг предъявлен.”

Марта медленно поставила корзину на пол.

— Ну что ж, — сказала она в полной тишине. — Кажется, наш хлеб понравился не только купцам.

А Мираэль у дальнего края зала вдруг перестала улыбаться — потому что золотая линия повернула к ней.

Золотая линия ползла по мрамору к Мираэль.

Не быстро.

Именно это было страшнее всего.

Она не метнулась, не вспыхнула, не ударила. Она двигалась спокойно, почти торжественно, как указующий перст древнего закона, которому не нужны были ни крики, ни доказательства, ни свидетели, потому что он сам был старше всех свидетелей в этом зале.

Гости расступались.

Дамы прижимали веера к груди. Купцы отступали вместе со своими золотыми цепями. Старшие дома молчали, и это молчание было куда громче музыки, оборвавшейся на середине такта. На стене за троном ещё светились слова:

“Бал принят. Долг предъявлен.”

Элина стояла у боковой галереи, держа в ладони половину расколотой печати. Вторая половина была далеко — в пекарне, у Рины. Но между ними тянулась тонкая живая нить, прошедшая сквозь камень, улицы, снег и дворцовые стены, словно старый огонь больше не признавал расстояний.

Мираэль перестала улыбаться.

Впервые за всё время Элина увидела на её лице не мягкую обиду, не рассчитанную невинность, не сладкую насмешку. Страх.