— Не мигай, — сказала Марта. — Я женщина слова.

Тиш уже проснулся окончательно.

— Если мы переживём рассвет, у меня будет три булки. За дорогу, за ночную работу и за опасность.

— За опасность всем, — сказала Лисса вдруг.

Все посмотрели на неё.

Девочка покраснела, но подбородок не опустила.

— Если уж делить, то всем.

Тиш открыл рот. Видимо, хотел поспорить по привычке. Потом посмотрел на её тонкие плечи, на свисток в руках и вздохнул как человек, у которого отнимают последнее, но делают это справедливо.

— Ладно. Но корочка моя.

Марта подтолкнула их к двери.

— Корочку ещё заработать надо. Пошли, маленькие управляющие бедствием.

Когда они вышли в кухонную комнату, Элина осталась одна перед печью.

Одна — если не считать дома, шёпота в стенах, голоса под полом и имени Селена, которое ещё недавно горело на камне.

Она провела пальцами по тёмной кладке.

— Я не знаю, чего ты ждёшь от меня, — сказала она тихо. — Если ты ждёшь, что я сразу пойму все знаки, вспомню всё, что скрывала мать, открою подвал и спасу тех, кто шепчет в стенах, — ты ошибаешься. Я не всесильная. Я даже хлеб толком не умею печь.

Печь молчала.

Элина опустила руку ниже, к железной заслонке.

— Но я умею одно. Я умею больше не уходить только потому, что меня пугают.

Камень стал теплее.

Не обжёг. Просто ответил.

На заслонке проявилась тонкая светлая линия. Она шла по краю, затем опускалась к полу и упиралась в маленькую нишу под печью, которую Элина до этого принимала за трещину в кладке.

Она присела.

Ниша была забита старой золой, обломками угля и каменной крошкой. Элина нашла возле стойки железный совок с обломанной ручкой и начала осторожно выгребать мусор. Пыль поднялась мгновенно. Она закашлялась, отвернулась, вытерла глаза рукавом и снова принялась за работу.

Через несколько минут под золой обнаружилась металлическая пластина.

На ней была та же звезда в круге.

Элина потянула.

Пластина не поддалась.

— Упрямая, — прошептала она.

Печь тихо треснула.

— Я не тебе.

Снова треск. Почти насмешливый.

Элина села на пятки и впервые за эту странную ночь почувствовала не страх, а раздражение.

— Слушай, если ты хочешь помощи, можно вести себя понятнее. Я сегодня развелась, ушла из дворца, нашла ребёнка в кладовой, спорила с горожанами и выслушала угрозу из-под пола. У меня нет сил на загадки, которые нужно оттирать от сажи.

Из печи выкатился маленький камешек.

Он ударился о пол и остановился у её колена.

Элина подняла его.

Не камешек.

Старинная печная скоба, тонкая, из тёмного металла, с зазубренным концом.

— Это ключ?

Печь промолчала.

— Отлично. Значит, ты можешь отвечать, просто не хочешь.

Она вставила скобу в узкую щель сбоку от пластины. Раздался щелчок. Металл подался. Пластина отъехала в сторону, открыв небольшое углубление.

Внутри лежало то, чего Элина ожидала меньше всего.

Не драгоценность.

Не свиток.

Не древний символ.

Сухой, сморщенный кусочек хлеба, завёрнутый в тонкую льняную салфетку.

Он был старый. Очень старый. И всё же не рассыпался. На корке виднелся выжженный знак звезды. Хлеб пах не плесенью, не пылью, не временем — он пах утренней печью, свежей мукой и домом, которого у неё никогда не было.

Элина осторожно взяла свёрток.

На салфетке проступили слова.

“Первый хлеб — тем, кого не ждут.”

Она прочитала их вслух.

И стены ответили шёпотом.

Не тревожным.

Согласным.

В кухонной комнате что-то загрохотало.

— Я жива! — крикнула Марта. — Это полка решила умереть первой!

Тиш тут же добавил:

— А я говорил, что она плохо держится!

Лисса тихо сказала что-то, чего Элина не разобрала.

Элина закрыла нишу и поднялась.

Теперь она понимала.

Не всё. Далеко не всё.

Но достаточно для утра.

Первый хлеб нужен был не для продажи.

Не для прибыли.

Не для доказательства Рейнару.

Для тех, кого никто не ждал.

Когда Марта вернулась, у неё на волосах была паутина, в руках — связка ржавых крючьев, а на лице выражение женщины, которая уже успела трижды пожалеть, что не осталась ругаться с кастрюлями во дворце.

— Задняя дверь есть, — сообщила она. — И она не открывается. Точнее, открывается, если вы дерево, ветер или очень худой кот. Человеку нельзя. Петли заржавели, доска разбухла, а за дверью сугроб и какой-то старый ящик.

— Его можно убрать?

— Утром. Сейчас, если я выйду туда ещё раз, то стану частью сугроба.

— Окна?

Тиш выскочил следом.

— Два больших забиты крепко. Одно у стойки можно открыть, если снять верхнюю доску. Но там щель, через неё видно улицу. И ещё кто-то ходил у забора.

— Кто?

— Не понял. Высокий. Не из тех, кто смотрел раньше. Шёл тихо.

Марта поставила крючья на стол.

— Может, стража?

— Стража так не ходит, — сказал Тиш с важным видом.

— А ты откуда знаешь?

— От них обычно сначала звенит, потом ругается.

Лисса вошла последней.

Она несла в руках маленький холщовый мешок.

— Я нашла это за задней дверью. Там не было раньше.

Марта напряглась.

— Что внутри?

Лисса протянула мешок Элине.

Тот оказался тяжёлым для своего размера. Элина развязала шнур.

Мука.

Не много. Но достаточно, чтобы испечь несколько небольших хлебов.

Марта замерла.

— Откуда?

— Может, кто-то принёс? — предположил Тиш.

— Кто-то, кто боится подойти к двери, но оставляет муку у заднего входа в проклятую пекарню среди ночи? — Марта скептически посмотрела на мешок. — У нас в городе или появились очень застенчивые благотворители, или это снова дом чудит.

Элина коснулась муки пальцами.

Обычная.

Светлая.

Сухая.

Никакого дурного запаха, никакой странной примеси, ничего, что насторожило бы.

— Не будем брать всё, — сказала она.

Марта одобрительно кивнула.

— Наконец-то взрослая мысль.

— Возьмём часть. Остальное оставим до утра. Если это ловушка, она покажет себя. Если дар — поблагодарим того, кто принесёт следующий.

— А если это дом?

Элина посмотрела на печь.

— Тогда поблагодарим дом работой.

Марта хмыкнула.

— Вот за это вас печь полюбит. Все печи любят, когда вокруг них не молятся, а работают.

Слово “работают” оказалось ключом лучше всякой магии.

Марта сразу стала другой.

Усталость не исчезла, но отступила, уступив место привычной собранности. Она нашла большой таз, осмотрела его так внимательно, будто выбирала союзника на войну, велела Тишу принести растопленный снег, Лиссе — чистую ткань, Элине — закатать рукава и не делать вид, что благородные женщины рождаются с пониманием теста.

— Во-первых, — сказала Марта, насыпая муку, — руки.

Элина посмотрела на свои пальцы.

— Они чистые.

— Это дворцовая чистота. Красивая и бесполезная. Для кухни нужна честная.

Через несколько минут Элина стояла у стола с мокрыми руками, рукавами, закатанными выше локтей, и с ощущением, что мир стал до странности простым.

Мука.

Вода.

Соль, которую Марта нашла в маленьком глиняном сосуде на верхней полке и долго проверяла, прежде чем разрешила использовать.

Деревянная миска.

Ладони.

Движение.

— Не давите так, будто хотите наказать тесто за Рейнара, — сказала Марта. — Оно не виновато.

Тиш прыснул.

Элина бросила на него взгляд.

— Ты хотел помогать?

— Я помогаю настроением.

— Настроение будет таскать воду.

— Вот и поговорили.

Лисса стояла рядом с тканью в руках и смотрела на замес так серьёзно, будто видела не приготовление хлеба, а рождение чего-то, во что ей очень хотелось поверить, но страшно было поверить до конца.

— Можно мне? — спросила она едва слышно.

Марта остановилась.

— Месить?

Девочка кивнула.