— У нас мало муки, — сказала Марта.

Оста подняла свою корзину.

На дне лежал небольшой свёрток.

— Я не благотворительница, — предупредила она. — Потом отдадите хлебом. Без звёздных чудес, обычным.

Марта взяла свёрток, заглянула внутрь и удивилась.

— Мука.

— А вы думали, я корзины для красоты таскаю?

Элина тихо сказала:

— Спасибо.

Оста махнула рукой.

— Не благодарите раньше времени. Я всё ещё думаю, что место скверное. Просто теперь мне любопытно, кто кого переупрямит — вы его или оно вас.

Она повернулась и пошла прочь.

За ней разошлись остальные.

На снегу остались следы, запах хлеба и полдня времени до следующего удара.

Дверь закрыли.

И только тогда Марта опустила каравай на стол и схватилась за спинку стула.

— До полудня, — повторила она. — Вы понимаете, что сказали?

— Да.

— Нам нужны бумаги.

— У меня есть печать владения и разводной свиток.

— Нужен список работников.

— Составим.

— Нужна оценка строения.

Кир уже снимал куртку.

— Сделаю.

Марта посмотрела на него.

— Вы плотник?

— Нет.

— Тогда как?

— Я двенадцать лет закрывал ворота, которые пытались развалиться при каждом ветре. Научился отличать “может стоять” от “беги сейчас”.

— Очень утешительно.

— Эта пекарня стоит.

— Пока.

— Пока — достаточно для полудня.

Тиш подошёл к Киру ближе, но держался настороженно.

— Вас правда выгнали?

Кир посмотрел на него.

— Правда.

— За что?

— За то, что однажды не открыл ворота тем, кто имел приказ войти.

— Почему?

Кир взял доску, осмотрел край.

— Потому что за воротами прятались люди.

Тиш замолчал.

Лисса тоже смотрела на Кира уже иначе.

Элина поняла, что не станет спрашивать подробности сейчас. У каждого человека, пришедшего в эту пекарню, был свой подвал. Не все двери нужно открывать в первое утро.

Работа началась по-настоящему.

Кир проверял вход, навес и заднюю дверь. Двигался без суеты, внимательно, словно каждую доску считал свидетелем. Тиш таскал за ним гвозди, молоток и доски, одновременно задавая столько вопросов, что Марта трижды грозилась прибить не полку, а его язык. Лисса помогала Марте у стола, и руки её с каждым новым замесом становились увереннее. Элина записывала имена работников на обороте старого чистого листа, найденного в ящике стойки, проверяла печать, приводила в порядок свиток о передаче владения и пыталась понять, как за несколько часов превратить ночное чудо в дневной порядок.

Список получился странный.

Элина Астер — хозяйка.

Марта — старшая у печи.

Кир Остен — сторож и мастер по срочному ремонту.

Тиш — посыльный и помощник двора.

Лисса — помощница у стола.

Элина посмотрела на последнюю строку.

“Помощница”.

Не “найдёныш”.

Не “беглянка”.

Не “лишний рот”.

Лисса заметила её взгляд.

— Так можно писать?

— Нужно.

Девочка опустила глаза, но улыбнулась.

Печь выдала второй хлеб ровно тогда, когда солнце наконец поднялось над крышами нижнего города.

Теперь запах вышел наружу через щели окон, через дымоход, через открытую на время дверь. Он поплыл по монастырской дороге, вниз к лавкам, к канатному двору, к мосту через канал, к тем домам, где люди просыпались с мыслью не о чудесах, а о том, как прожить день.

И люди пришли.

Сначала двое детей.

Потом женщина с пустой корзиной.

Потом старик, который делал вид, что просто проходил мимо, хотя монастырская дорога никуда удобного не вела.

Потом Оста вернулась с ещё одной старухой.

Потом мальчишки, которые знали Тиша и теперь смотрели на него с ревностью и уважением.

— Торговли нет, — сразу объявила Марта с порога. — Денег не берём. Первый хлеб — не продажа. Кто будет толкаться, получит не хлеб, а моё мнение о воспитании.

— А мнение у неё тяжёлое, — добавил Тиш. — Я проверял.

Марта раздала хлеб маленькими кусками.

Не всем хватило много.

Но хватило каждому, кто стоял у ворот в это утро.

Элина смотрела, как люди брали хлеб осторожно, недоверчиво. Кто-то крестил корку старым жестом. Кто-то нюхал. Кто-то кусал и сразу опускал глаза, потому что простая еда иногда задевала глубже красивых слов.

Маленькая девочка в чужой большой шали откусила кусочек и сказала матери:

— Тёплый.

И мать вдруг заплакала.

Без громкого плача. Без причитаний. Просто отвернулась, прижала дочь к себе и сжала хлеб так, будто это был не кусок каравая, а доказательство, что ещё не всё в городе стало чужим.

Элина почувствовала, как что-то внутри неё дрогнуло.

Не слабость.

Ответственность.

Первый хлеб не принёс ни одной монеты.

Но к полудню перед пекарней уже стояли свидетели.

И это было ценнее прибыли.

Ровно в полдень вернулся пристав Волн.

На этот раз он был не один. С ним пришли четверо городских служителей, Бренн, молодой писец, староста нижнего квартала — сухой человек с узкими губами и тяжёлой шубой — и двое стражников в цветах наместничьего дома.

Элина узнала эти цвета сразу.

Чёрный и серебро.

Сердце ударило неприятно, но она не отступила от порога.

Рейнар не пришёл.

Но прислал тень своей власти.

Староста даже не поздоровался.

— Элина Астер?

— Да.

— Я староста Корв. По жалобам жителей и распоряжению городского управления…

— Жители здесь, — сказала Оста из толпы. — Не все жаловались.

Корв бросил на неё сухой взгляд.

— Молчать.

Оста подняла брови.

— Мальчик, я молчала, когда твоя мать тебя по рынку за ухо таскала. Больше мне тебе нечего дарить.

В толпе кто-то прыснул.

Корв покраснел.

— Здесь будет порядок.

— Я за порядок, — сказала Элина. — Вот документы владения. Вот печать. Вот список работников. Вот устная оценка срочного состояния строения от нанятого сторожа и ремонтника.

Кир вышел вперёд.

Корв поморщился.

— Остен. Не удивлён.

— Я тоже, — сказал Кир.

— Твоя оценка ничего не стоит.

— Тогда позовите мастера Горда. Он здесь был утром и подтвердил опасную балку, но не запретил вход. Я уже усилил навес. Задняя дверь освобождена. Провал у кухонной стены отмечен. До вечера закрою.

— Ты не имеешь права проводить работы без разрешения.

— А вы не имеете права оставлять опасную балку над входом, если пришли “для безопасности”, — спокойно сказал Кир.

Писец поднял голову.

Волн кашлянул.

Корв понял, что разговор снова уходит в неприятную сторону.

Он протянул руку.

— Печь осмотреть.

Марта встала перед дверью.

— Руками не трогать.

— Женщина, отойди.

— Старшая у печи, — сказала Элина. — Обращайтесь по должности.

Марта посмотрела на неё с таким удивлением, что даже забыла возмутиться первой.

Корв сжал губы.

— Старшая у печи, отойдите.

— Уже лучше, — сказала Марта. — Но всё равно нет.

Стражники наместничьего дома сделали шаг вперёд.

Толпа притихла.

И вот тогда Элина увидела, как по дороге к пекарне приближается всадник.

Сначала показался конь — тёмный, высокий, с серебряным налобником. Потом плащ. Потом знак на груди.

Не Рейнар.

Канцлер Лиор.

Старый канцлер спешился медленно, с достоинством человека, которому возраст позволял не торопиться даже к скандалу. Его седые волосы выбились из-под меховой шапки, лицо было усталым, но глаза — ясными.

Корв побледнел.

— Господин канцлер?

Лиор оперся на посох и посмотрел не на него, а на Элину.

— Леди Астер.

В толпе прошёл шёпот.

Элина поклонилась.

— Канцлер.

— Его светлость наместник велел мне уточнить, действительно ли переданное владение находится в вашем распоряжении.

Вот оно.

Рейнар всё-таки протянул руку.

Не сам. Через закон. Через канцлера. Через сомнение.