После завтрака Ашлик повела Ли по ставке — показывала молодой хатын её новую жизнь.

— Смотри, кызым, — кивнула она, — здесь у нас и кузни, и войлочники, и ткачихи. Всё своё. И всё — честно добыто. Бизнинг ишимиз — биздин намусимиз, что означает «Наш труд — наша честь.»

На открытом пространстве между рядами юрт стояли привязанные лошади. Их гривы были заплетены и украшены кистями — у боевых жеребцов это означало принадлежность к определённому роду. У некоторых — на шее кожаные амулеты тумар с молитвами от сглаза.

Мимо как раз проходили два воина. Они катили тяжёлую арбу с толстыми колёсами. Та была набита чурками кедра, мешками с сукном и несколькими глыбами кара таш — чёрного камня. Гладкого и тяжёлого. Такой камень использовали для очагов: он не трескался от жара, долго держал тепло и не рассыпался даже в зимнюю стужу. Ли Юн видела его впервые. В Поднебесной очаги складывали из глины и кирпича, а здесь — из степного камня, веками нагреваемого солнцем и закалённого ветрами. Он был кочевникам вместо кирпича. Прочный. Выдержанный. Как и они сами.

На берегу женщины полоскали шкуры — овечьи, антилопьи. А иногда — красные лисьи. Расправляли их на ровных камнях, смахивали капли, натягивали на рамы для сушки. Рядом лежали пучки верёвки, сделанные из сырой мяты, и мешки с квасцами — дубление шло и без городских мастерских. Некоторые шкуры были уже натёрты курдючным жиром и пеплом.

— Кожа должна быть мягкая, — пояснила Ашлик, — чтобы одежду шить. А грубую пустим на ерлик — подошвы.

Запах был тяжёлый: земляной, терпкий, с примесью пепла. Ли моргнула, но не отшатнулась. Просто вдохнула глубже, запоминая его — чужой, резкий, но настоящий. Такой, каким дышала степь, где ей теперь предстояло жить.

Повсюду были дети. Кто-то бегал босиком по вытоптанной траве, кто-то уже оседлал жеребёнка и мчался наперегонки с ветром.

Одного мальчишку Ашлик окликнула:

— Кутбег! Вот же упрямый мальчишка! Кутбег, если мать узнает, что ты опять за край ставки выехал — шкуру снимет!

— Ашлик-апа, я ж только до пригорка и назад! — крикнул Кутбег в ответ, не сбавляя ходу.

— До пригорка, до пригорка… — проворчала она, качнув головой. — Змея укусит — не услышим. Волк утащит — и следа не найдём. А чужак… — она резко махнула рукой, будто отгоняя дурное. — Степь не шутит. Кутбег! Поворачивай обратно!

Мальчишка повернул в сторону, прокричав что-то в ответ, но ветер унёс его слова. А Ашлик только вздохнула, бросив взгляд в сторону горизонта — туда, где за складками холмов тянулась безмолвная, равнодушная земля.

— Степь — не шутка, чырайым. Степь — жестока, — тихо добавила она, словно про себя. — Не прощает ни слабости, ни глупости.

Ли Юн тоже посмотрела туда, за холмы. Здесь не ждали милости. Не мечтали о блеске и песнях. Здесь берегли землю, скот, огонь в очаге. И самое главное — друг друга. Потому что иначе — не выживешь.

Она подумала, что если останется здесь, то тоже должна будет стать частью этой земли. Стать не только женой хана, а настоящей женщиной степи.

Неподалёку женщины развешивали на жерди выстиранные халаты и штаны, шили на ходу, разложив кожаные сумы с иглами и нитями. Где-то слышался стук — воины чинили седла. Всё дышало делом, движением, жизнью.

Перед обедом Ашлик снова подошла к ней и повела её обратно в шатёр.

— А тебе наряд привезли, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Сегодня ашлык — обед в шатре у Кагана. Будем есть с ханскими жёнами. Напоказ, чырайым. Хан прислал новое платье. Пусть все в каганате видят, как он тебя ценит. Хотя и твоё свадебное было красивое. Но, видимо, твой муж захотел тебя побаловать.

Она кивнула одной из девушек, стоявших у входа в шатёр хана. Та молча подошла, не глядя в глаза, и протянула Ашлик свёрток, перевязанный шерстяной тесьмой.

— Хан сейчас с дозором, — добавила Ашлик уже на ходу. — Ты пока освежись и переоденься. Я вернусь, как только сама буду готова, и помогу заплести волосы. Волосы — это сила женщины. Их надо правильно показать.

Ли Юн поклонилась в ответ. Прижав свёрок к груди, она прошла мимо дверной циновки и вошла в шатёр мужа. Здесь пахло костром, сушёным мясом, тёплой кожей и редким благовонием, которое, видимо, кто-то недавно подбросил в жаровню. Смешанный запах, который она уже начинала узнавать.

Внутри было тихо. Только потрескивали угли в очаге.

Ли аккуратно положила свёрток на циновку, покрытую тёмным фетром. Немного поколебавшись, она начала снимать одежду. Новая туника ждала её, но старая туго завязывалась на спине. Пришлось нащупывать пальцами узлы — сдёргивать с плеч, тянуть вниз. Одежда соскользнула к ногам. Ли аккуратно сложила её.

Сначала сняла чжунъи — тонкую, как лепесток, нательную рубашку. За ней — жёсткую лиф-ленту, которую так ругала Ашлик, и шёлковые штаны. На ней больше ничего не было. Обнаженное тело было покрыто лёгким румянцем от утренней прохлады.

Намочив кусок льна водой из бурдюка, Ли Юн протёрла тело — быстрыми движениями, пытаясь согреться.

Потом развернула свёрток и оглядела наряд, присланный Баянчуром.

Туника была сшита из тончайшего шёлка цвета молодой травы. Сложная вышивка из узелков и бусин напоминала цветы, а на рукавах был узор в виде ласточек — символов защиты и скорого возвращения. Подол был расшит тесьмой с вставками из мягкой кожи. Всё это кричало: «Это — жена наследного хана». Платье, достойное принцессы.

Она стояла обнажённой посреди шатра, проводя пальцами по ткани, всё ещё не решаясь надеть. И даже не подозревала, что за плотной тканью входа уже остановился кто-то…

Баянчур вернулся внезапно. Увидев, что полог не завязан, мужчина нахмурился. Ему доложили, что жена была с Ашлик. Значит, вернулась. Он не думал долго. Откинул полог — и шагнул внутрь. Но, едва ступив за порог, замер.

Перед ним — она.

Сжав губы, она пыталась наощупь повязать грудную повязку. Движения — неуверенные, слепые. Он сразу понял: она не видит себя. В шатре нет ни медного круга, ни полированного стекла — ничего. Ни одной поверхности, где можно было бы рассмотреть себя и поправить одежду.

И он вдруг неожиданно для себя, по-мужски просто, ощутил странное желание — подарить ей зеркало. Настоящее. Не отполированное кочевое, а как в Китае — резное, тонкое, с гладким, холодным стеклом. Чтобы она могла увидеть себя. Чтобы знала, как выглядит, когда стоит вот так — с разметавшимися по спине волосами, обнажённой грудью, с этой своей бледной кожей и гордой, упрямой линией подбородка.

Увидела себя такой, какой он видит её сейчас.

Свет от жаровни золотил её кожу — белую, как лепестки лилии. Плечи — гладкие, мягкие. Прямая спина. Талия — тонкая, будто созданная, чтобы её обвивали его ладони. Волосы — блестящие, тяжёлые, как мокрый чёрный шёлк — мягко качнулись и распались по лопаткам. Несколько прядей соскользнули в сторону, оголив изгиб поясницы и округлую попку. Тугую, соблазнительно упругую, как спелый фрукт. И он… застыл.

Пальцы дрогнули.

Он стоял — заворожённый, затаив дыхание, не в силах оторвать взгляд от неё. Его жена. Его. Такая недоступная, гордая принцесса — и вот она перед ним: живая, настоящая. С изгибами тела, от которых перехватывало дыхание.

Каждое её движение было пыткой. Она наклонилась в бок, поднимая нагрудную повязку, которая выпала из её рук, обнажая чуть подрагивающие груди, — налитые, тяжёлые для её хрупкой фигуры. Розовые соски затвердели от прохладного воздуха, и он почувствовал, как внутри всё сжалось — от желания, от злости на самого себя, что приходится ждать, и от жгучей зависти к собственному будущему, в котором она будет принадлежать ему полностью.

Она провела ладонью по бедру. Не чувственно — машинально. Но и этого хватило. Он представил, как её кожа ответила бы на его прикосновение: тёплая, шелковистая, податливая.

…И, стоя в полутьме у входа с крепко сжатыми кулаками, он ощутил, как напряглось всё тело. Член ныл, туго наливаясь под поясом, пульсируя от каждого её движения. Ему хотелось шагнуть вперёд — в этот свет, в этот жар, в неё. Но он так и остался стоять, сдерживая себя до боли в челюсти.