Роман провёл рукой по краю стола. Жест был маленький, но в нём было больше неуверенности, чем во многих длинных признаниях.

— Мне не понравилось, как он на вас смотрел, — сказал он.

Вот теперь тишина стала совсем другой.

Не деловой.

Не семейной.

Опасной.

— Кирилл? — спросила я, хотя ответ был очевиден.

— Да.

— Он просто предложил проект.

— Не только.

— Роман Андреевич…

— Я знаю. Это не даёт мне права ограничивать вас.

— Хорошо, что вы это знаете.

— Но я не буду делать вид, что дело только в заголовках.

Он поднял глаза.

И вот тут передо мной стоял уже не босс строгого режима. Не отец, который пытается контролировать дом. Не мужчина, отбивающий совет от семейных границ.

А человек, которому не понравилось, что другой мужчина увидел во мне не функцию.

Это должно было разозлить.

Сильно.

Но злость почему-то смешалась с чем-то тёплым и таким же небезопасным, как все наши разговоры в холле.

— Вы ревнуете, — сказала я.

Слово вышло тихо, но попало точно.

Роман не отвёл взгляда.

— Похоже на то.

Я рассмеялась коротко, почти растерянно.

— Вы хотя бы понимаете, насколько это осложняет трудовые отношения?

— Да.

— И насколько это плохо для папы строгого режима?

— Особенно для него.

— И что ревность не является основанием для запрета?

— Понимаю.

— И что если вы ещё раз завернёте личное чувство в упаковку “семейная репутация”, я вас этой упаковкой и прибью? Морально.

Он почти улыбнулся.

Почти.

— Учту.

— Вот не надо сейчас ваше “учту”. Оно стало слишком обаятельным.

— Я постараюсь использовать менее опасные слова.

— Начните с “простите”.

Он посмотрел на меня долго.

— Простите.

Сказал просто.

Без величия.

Без мужской позы.

И мне опять стало сложнее держать оборону.

— Принято, — сказала я. — Но я подумаю о проекте Кирилла. Сама.

— Конечно.

— И если соглашусь, вы не будете превращать это в кризис.

— Не буду.

— И не будете смотреть на Кирилла так, будто оцениваете, выдержит ли его центр проверку строительными нормами.

— Это будет сложнее.

— Роман.

— Постараюсь.

Я покачала головой, но уже улыбалась.

Именно в этот момент за дверью что-то тихо скрипнуло.

Мы оба повернулись.

Марк стоял в проёме малой гостиной.

Лицо у него было спокойное. Слишком.

— Я забыл книгу, — сказал он.

Книги в гостиной не было.

Мы все это знали.

Он посмотрел сначала на Романа, потом на меня.

— Так ты будешь работать у Кирилла?

— Я ещё не решила, — сказала я.

— Но можешь.

— Могу.

Он кивнул.

— Понятно.

— Марк, — сказал Роман.

— Что?

— Мы с Верой обсуждаем взрослые вопросы. Это не значит, что она уходит.

— Взрослые вопросы всегда потом что-то значат.

В его голосе не было истерики. Не было упрёка. Только усталое знание ребёнка, который слишком рано научился связывать перемены с потерями.

Я подошла ближе, но не слишком.

— Марк, я обещала: я не исчезну без разговора. Это обещание остаётся.

— А если разговор будет о том, что ты уходишь?

— Тогда он всё равно будет. Честный. Не через чужие решения, не через расписание, не через папу.

Он посмотрел на Романа.

— И не потому, что папа приревновал?

Роман закрыл глаза на одну секунду.

Я отвернулась к окну, потому что профессиональной няне нельзя смеяться в такие моменты. Даже если девятилетний ребёнок только что с точностью юриста зафиксировал суть совещания.

— Марк, — сказал Роман очень ровно, — это не тот разговор, который ты должен был слышать.

— Но услышал.

— Да.

— Значит, теперь я знаю, что папа тоже может быть глупым.

— Иногда, — признал Роман.

Марк явно не ожидал согласия.

— Из-за Веры?

Роман посмотрел на меня.

Потом на сына.

— Из-за себя. Вера здесь ни при чём.

Вот это было правильно.

Очень.

Я видела, как Марк это услышал. Как его напряжение не исчезло, но перестало быть направленным на меня.

— Ладно, — сказал он.

— Ладно? — переспросила я.

— Я ещё не решил, хорошо это или плохо.

— Честно.

— У нас в операции будет новый пункт.

Роман насторожился.

— Какой?

Марк посмотрел на нас обоих.

— “Следить, чтобы взрослые не путали ревность с расписанием”.

И ушёл.

Я осталась стоять посреди гостиной, пытаясь не рассмеяться и не вздохнуть одновременно.

Роман посмотрел на дверь, потом на меня.

— Ваше влияние становится системным.

— Не моё. Это дом проветривается.

— Слишком активно.

— Зато теперь всем видно, где сквозит.

Телефон в моей сумке завибрировал.

Я достала его и увидела сообщение от Кирилла:

“Вера, спасибо за сегодняшний день. Дети в восторге. Я серьёзно насчёт проекта. И, если вы не против, приглашаю вас завтра на кофе обсудить всё без суеты. Только работа, хотя с вами сложно говорить совсем без улыбки”.

Я прочитала.

Потом подняла глаза на Романа.

Он не спрашивал. Не тянулся к телефону. Не требовал показать.

Просто стоял рядом и учился не контролировать.

И это, кажется, было труднее любого семейного конкурса с шариком.

— Кирилл зовёт обсудить проект, — сказала я сама.

— Пойдёте?

Вопрос прозвучал спокойно.

Почти.

— Пойду, — ответила я.

Роман кивнул.

— Хорошо.

Но по тому, как он взял со стола свой телефон экраном вниз, я поняла: папа строгого режима только что проиграл не шарикам, не блёсткам и не детской операции.

Он проиграл собственному желанию сказать “нет”.

И впервые, возможно, это было его настоящей победой.

На кофе с Кириллом я пошла как взрослая самостоятельная женщина.

То есть десять минут выбирала, что надеть, потом переоделась, потом убедила себя, что это не свидание, потом снова переоделась, потому что “не свидание” тоже не должно выглядеть так, будто я пришла оформлять справку в скучном учреждении.

В итоге на мне были тёмные джинсы, мягкий бежевый свитер и пальто, которое я считала достаточно приличным для разговора о проекте и достаточно небрежным, чтобы не выглядеть так, будто я старалась.

Женская логика иногда могла бы выиграть международный конкурс по сложным конструкциям.

Кирилл выбрал кафе рядом с “Чердаком”. Небольшое, с большими окнами, деревянными столами, детскими рисунками в рамках и стойкой, за которой бариста разговаривал с постоянными посетителями так, будто все они давно знакомы. Здесь не было полированного блеска дома Ветровых, деловой строгости офиса Романа или выставочной правильности благотворительных мероприятий. Здесь кто-то забыл на стуле шарф, у окна стоял велосипед с детским шлемом на руле, а на доске мелом было написано: “Сегодняшний повод улыбнуться: пятница уже тренируется”.

Кирилл поднялся мне навстречу.

— Рад, что вы пришли.

— Я пришла слушать про проект, — предупредила я. — Чтобы потом никто не сказал, что меня заманили красивой пенкой на кофе.

— Пенка будет только вспомогательным аргументом.

— Уже подозрительно.

Он улыбнулся и подвинул мне меню.

Кирилл умел быть лёгким без навязчивости. С ним не приходилось всё время держать щит наготове. Он не пытался занять больше места, чем было нужно, не давил статусом, не проверял границы каждую минуту. И это само по себе было приятно. После дома, где каждый новый шаг становился частью семейной перестройки, и мужчины, который учился не контролировать так напряжённо, будто это отдельный вид спорта, простая лёгкость Кирилла воспринималась почти как свежий воздух.

Опасность была в том, что свежий воздух тоже иногда уводит далеко от дома.

— Я набросал идею, — сказал он, доставая тонкую папку. — Никаких скучных лекций. Формат выходного дня: родители и дети вместе создают что-то руками, а через процесс говорят о доме, правилах, усталости, желаниях, привычках. Не “как правильно воспитывать”, а “как слышать друг друга, пока все не разбежались по своим углам”.