— Покажешь?

Марк пожал плечом.

— Там ничего особенного.

— Я хочу увидеть.

Сын повёл его к макету, но оглянулся на меня. Не на Кирилла. Не на Асю. На меня. И в этом взгляде снова было вчерашнее: не уходи туда, где тебя заберут.

Я улыбнулась ему. Небольшой, спокойной улыбкой. Мол, я здесь.

Кирилл тем временем тихо сказал:

— Он к вам очень привязан.

— Я знаю.

— Это хорошо. И сложно.

— Вы сегодня прямо коллекционируете точные фразы.

— Профессиональная деформация.

— У вас она приятнее, чем у некоторых PR-специалистов.

Он рассмеялся.

Роман в этот момент поднял голову от макета.

Да, он был на другом конце стола.

Да, Ася показывала ему башню Смеха.

Да, Марк что-то объяснял про библиотеку.

Но смех Кирилла он услышал.

И посмотрел.

Не грубо. Не зло. Просто слишком внимательно.

Я отвернулась к макету, потому что внутри у меня уже начала разогреваться целая комиссия: не выдумывай, Вера. Он просто контролирует обстановку. Он отец. Он работодатель. Он человек, у которого слово “репутация” занимает отдельную полку в голове. Не надо делать из взгляда сцену.

Комиссия не убедила даже саму себя.

На выходе Кирилл догнал меня у гардероба, когда дети собирали рюкзаки, а Роман отвечал Асе на вопрос, можно ли взять домой картонную блёсточную табличку “паниковать после ужина”.

— Вера, — сказал Кирилл, протягивая визитку. — Правда подумайте. У нас через две недели стартует блок семейных выходных. Мне нужен человек, который умеет говорить с родителями не как с виноватыми школьниками, а с живыми людьми. И с детьми — без этого взрослого ужаса “я всё знаю лучше”.

Я взяла визитку.

“Кирилл Ярцев. Детский творческий центр «Чердак». Основатель”.

— Это предложение работы?

— Предложение проекта. Несколько встреч. Гибко. Оплата обсуждается. И, если честно, мне было бы интересно поработать именно с вами.

Последняя фраза была сказана без лишнего нажима, но достаточно прямо, чтобы её нельзя было принять только за профессиональную.

За моей спиной стало тихо.

Я не оборачивалась. Не надо было. Роман стоял где-то рядом. Я чувствовала его присутствие так же чётко, как слышала детские голоса и шуршание курток.

— Спасибо, — сказала я Кириллу. — Я подумаю.

— Буду ждать.

— Только без красивых формулировок про уникальный шанс.

— Договорились. Просто хороший шанс.

— Уже лучше.

В машине Роман молчал почти всю дорогу.

Ася уснула быстро, прижимая к себе картонную табличку, которую всё-таки выпросила. Марк сидел рядом со мной и крутил в руках маленькую бумажную фигурку, сделанную в “Чердаке”. Он тоже молчал, но не спокойно. Я чувствовала его напряжение боком, плечом, каждым его коротким взглядом в мою сторону.

— Тебе понравился центр? — спросила я тихо.

— Нормально.

— Библиотека у тебя получилась сильная.

— Кирилл тоже так сказал.

— И я так думаю.

— Ты будешь там работать?

Вопрос прозвучал не детским любопытством.

А проверкой.

Роман не повернулся, но я увидела в зеркале, как его взгляд чуть сместился.

— Не знаю, — сказала я честно. — Мне предложили проект. Я подумаю.

— А если будешь, уйдёшь от нас?

— Не обязательно.

— Значит, можешь.

— Марк.

— Что? Я просто спрашиваю.

Он отвернулся к окну.

Я хотела сказать сразу много всего: что работа в другом месте не значит уход, что взрослые могут быть важными в нескольких пространствах, что он не должен бояться каждого человека, который предлагает мне что-то за пределами их дома. Но он сейчас услышал бы только одно: Вера оправдывается, значит, есть из-за чего.

Поэтому я сказала проще:

— Я не исчезну без разговора.

Он посмотрел на меня.

— Обещаешь?

Обещания детям — опасная вещь. Особенно тем, кто слишком хорошо помнит, когда взрослые не выполняли свои “потом”. Но это я могла пообещать.

— Обещаю.

Он кивнул и снова отвернулся.

Роман молчал.

Слишком молчал.

В доме Ася сонно ушла наверх с Ингой Павловной, Марк задержался в холле, но потом тоже поднялся, бросив мне короткое “спокойной”. Не “пока”, не “увидимся”, а именно “спокойной”, будто мы все пережили что-то не очень спокойное.

Я собиралась уходить, когда Роман сказал:

— Нам нужно поговорить.

— Если о том, что блёсточная табличка не вписывается в интерьер, я на стороне Аси.

— Не о табличке.

— Тогда хуже.

Он прошёл в малую гостиную. Я последовала за ним, уже зная этот маршрут: место, где меня принимали на работу, где обсуждали границы, где дом Ветровых постепенно переставал быть только домом Романа. На столе лежал планшет. На экране, конечно, была открыта не статья и не видео, а календарь.

Ну разумеется.

— Кирилл Ярцев предложил вам проект, — сказал Роман.

— Да.

— Какой?

— Семейные встречи в “Чердаке”. Для детей и родителей. Творческие занятия, разговоры, домашние ритуалы, что-то вроде живых мастер-классов.

— Вы согласились?

— Я сказала, что подумаю.

— Это может быть небезопасно.

Я медленно положила сумку на кресло.

— Для кого?

— Для детей. Для вас. Для текущей ситуации вокруг семьи.

— Конкретнее.

Он смотрел на меня спокойно, но я уже слышала в этом спокойствии сталь.

— После публикаций любые ваши появления рядом с другой семейной площадкой могут быть истолкованы как попытка использовать историю Ветровых. Журналисты свяжут вас, детей, меня, Ярцева, центр. Появятся новые заголовки.

— То есть это небезопасно для семейной репутации?

— В том числе.

Я усмехнулась.

Не весело.

— Вот мы и приехали.

— Вера.

— Нет, подождите. Я хочу понять. Когда ваш совет хотел поставить меня рядом с вами, это было плохо, и вы правильно сказали нет. А когда другой человек предлагает мне проект, где я могу быть не вашей няней в кадре, а самой собой, это вдруг тоже плохо, потому что может повредить вашей семейной репутации?

— Я не сказал “моей”.

— Сказали “семейной”. Но семья-то ваша. Репутация ваша. Дом ваш. Дети ваши. А я опять где-то между: достаточно рядом, чтобы учитывать последствия, но недостаточно отдельная, чтобы самой решить, где мне работать.

Он сделал шаг ко мне.

— Я не запрещаю.

— Формально нет. Вы просто объясняете, почему мой выбор опасен.

— Потому что он может быть опасен.

— А может быть полезен. Для меня.

Роман остановился.

Вот этого он, кажется, ждал меньше.

— Я понимаю.

— Нет. Не понимаете. Вы всё ещё смотрите на ситуацию так, будто центр мира — ваш дом, ваша компания, ваши дети, ваша репутация и ваши решения, которые теперь стали мягче, но всё равно ваши. А я не часть вашего имиджа. Не семейный эффект. Не доказательство, что вы стали теплее. И не принадлежу вашему дому, даже если ваши дети ко мне привязались.

Слова вышли резче, чем я планировала.

Но в них было слишком много накопленного: заголовки, Лидия, “семейное направление”, пункт Марка, взгляд Романа на Кирилла, мой собственный страх стать нужной только там, где я помогаю другим выглядеть лучше.

Роман не перебил.

И именно это помогло мне договорить.

— Я люблю Марка и Асю. Да, уже люблю, хотя это неудобно и совершенно не входило в мои планы. Мне важно, что происходит в этом доме. Мне важно, что вы учитесь быть рядом. Но если я начну отказываться от всего, что происходит вне вашего дома, потому что это “небезопасно” для вашей картинки, я сама превращу себя в ту самую декорацию, от которой отбивалась.

Он молчал.

Лицо у него было жёстким. Но не злым. Скорее таким, как у человека, которому поставили перед глазами зеркало без предупреждения.

— Вы правы, — сказал он наконец.

Я моргнула.

— Простите, что?

— Вы правы. Я сказал это как репутационный риск. Но думал не только об этом.

Я смотрела на него и впервые не торопилась заполнять паузу шуткой.